Найгель получил от Чандоса приказание присоединиться к нему в гостинице в Винчелси. За три дня перед назначенным временем он с Элвардом, оба в полном вооружении и готовые к битве, выехали из Тилфорда. Найгель, веселый и счастливый, был в охотничьем платье; его драгоценные латы и небольшой багаж лежали на спине запасной лошади, которую Элвард вел в поводу. Сам стрелок ехал на хорошей вороной лошади, тяжелой и с тихим ходом, но достаточно сильной, чтобы нести своего могучего всадника. В своей "бригандине" [Кольчуга. (Прим. ред.)] из цепочек, стальном шлеме, с прямым мечом сбоку, с громадным желтым луком, видневшимся из-за плеч, с колчаном стрел на красной перевязи, он представлял собой воина, которым мог бы гордиться всякий рыцарь. Весь Тилфорд шел за уезжающими, когда они медленно спускались по длинному, покрытому вереском лугу, который идет вдоль стен Круксберрийского храма. На вершине Найгель остановил Поммерс и оглянулся на лежавшее сзади маленькое село. Там виднелся старый, темный замок со сгорбленной одинокой фигурой, опершейся на палку и следившей за ним помутившимся взглядом. Он взглянул на высокую кровлю, деревянные стены, на длинный столб голубого дыма, поднимавшийся из единственного камина в доме, на группу огорченных старых слуг -- повара Джона, менестреля Уэзеркота и старого вояку Красного Сквайра, все еще стоявших у ворот. Через реку, среди деревьев виднелась угрюмая, серая башня Уэверли, и как раз в то время, как Найгель смотрел на нее, раздался звук железного колокола, так часто казавшийся ему хриплым, угрожающим криком врага. Теперь он призывал к молитве. Найгель снял свой бархатный берет и стал молиться. Он молился, чтобы дома царствовал мир, а в чужих краях можно было бы найти достаточно битв, чтобы приобресть славу и почести. Потом, махнув рукой провожавшим, он повернул лошадь и медленно поехал к востоку. Мгновенье спустя Элвард вырвался из группы стрелков и смеющихся девушек, которые льнули к его поводу и стременам, и также поехал, расточая поцелуи во все стороны. Таким образом товарищи -- и знатный, и простой смертный -- пустились в путь.

В этих местах по оттенкам цветов существует два времени года -- желтый, когда вся местность пылает дроками, и пурпуровый, когда она тлеет вереском. То было время вереска. Найгель ехал по узкой тропинке между папоротником и вереском, цеплявшимся к его ногам с обеих сторон. Время от времени он оглядывался назад, смотрел на окрестность, и ему казалось, что никогда, нигде он не увидит более красивой картины. Далеко на запад, словно волна за волной, блестя при утреннем свете, простирались поля румяного вереска, пока не исчезли в темных тенях Вулмерского леса и в бледных, чистых, зеленых очертаниях Бестерских меловых низин. Никогда еще Найгелю не приходилось уезжать далеко от этих мест, и леса, горы, вереск были дороги его душе. Сердце его сжалось, когда он отвернулся от этого вида, но если на западе был его родной очаг, то на востоке его ожидал обширный мир приключений, благородное ристалище, на котором каждый из его родных играл, в свою очередь, мужественную роль и оставил по себе знаменитое имя. Как часто он мечтал об этом дне! И теперь день этот наступил, и ничто не омрачало его.

Г-жа Эрминтруда находится под покровительством короля. Будущность старых слуг обеспечена. Тяжба с уэверлийскими монахами улажена. Под ним -- чудесная лошадь, у него самое лучшее оружие, сзади едет храбрый преданный слуга. А главное, он отправляется на славное дело под предводительством храбрейшего рыцаря Англии. Все эти мысли толпились у него в голове. От радости он пел и свистал, а Поммерс выступала красиво и весело из сочувствия к своему хозяину. Обернувшись, Найгель заметил, что Элвард едет с опущенными глазами и наморщенным лбом, очевидно, озабоченный чем-то. Найгель придержал лошадь, чтобы стрелок мог поравняться с ним.

-- Что такое, Элвард? -- спросил он.-- Право, сегодня мы с вами самые счастливые люди в Англии, так как уезжаем в надежде на почетный успех. Клянусь св. Павлом! Прежде чем мы снова увидим эти вересковые холмы, мы или достигнем почести, или падем с честью в погоне за ними. Это радостные мысли. Почему же ты так печален?

Элвард пожал своими широкими плечами, и кривая усмешка мелькнула на его суровом лице.

-- Я, правда, размяк, как мокрая тетива, -- сказал он. -- Человеку свойственно быть печальным, когда он покидает любимую женщину.

-- Что правда, то правда! -- вскрикнул Найгель, и внезапно перед ним предстали темные глаза Мэри Беттесторн, и он услышал ее тихий, нежный, серьезный голос, как слышал его в ту ночь, когда ее более слабую сестру привезли из Шалфордского замка. Этот голос пробудил в его душе все лучшие, благороднейшие порывы. -- Но вспомни, стрелок, что женщина любит в мужчине не его грубое тело, а его душу, честь, славу, подвиги, которыми он украсил свою жизнь. Поэтому, идя на войну, приобретаешь не только славу, но и любовь.

-- Может быть, -- сказал Элвард, -- но, право, у меня сердце разрывается при виде слез красивых, милых девушек и хочется плакать вместе с ними. Когда Мэри -- или то была Долли, -- нет, это рыжеволосая Марта с мельницы -- так уцепилась за мою перевязь, сердце у меня чуть не лопнуло, когда я вырвался от нее.

-- Ты говоришь то одно имя, то другое, -- сказал Найгель. -- Как же зовут девушку, которую ты любишь?

Эдвард сдвинул назад свой стальной шлем и в смущении почесал свою косматую голову.