Но нелегко было успокоить разгневанного короля.
-- Я не привык к таким оскорблениям, -- горячо сказал он. -- Он ваш оруженосец, мастер Джон. Как же вы можете стоять тут, слушая его дерзкие речи, и не скажете ни слова, чтобы остановить его? Разве вы не внушали ему, что на каждое обещание должно быть согласие короля, от которого зависит жизнь и смерть каждого подданного? Если он болен, то вы-то здоровы? Почему же вы молчите?
-- Государь,-- серьезно сказал Чандос,-- я прослужил вам более двадцати лет и пролил столько крови за вас, что, думаю, вы не примете моих слов в дурную сторону. Я чувствовал бы себя недостаточно правдивым, если бы не сказал вам, что сквайр Найгель -- хотя он и говорил резче, чем бы ему следовало, -- все же прав в этом деле, а не правы вы. Потому что вспомните, государь...
-- Довольно! -- крикнул еще более взбешенный король. -- Каков господин, таков и слуга. Мне бы следовало понять, почему этот дерзкий оруженосец осмеливается так говорить со своим государем. Он повторяет только то, что слышал. Джон, Джон, вы становитесь слишком смелым. Но говорю вам -- и вам также, молодой человек, -- что прежде, чем зайдет солнце, Красный Хорек будет висеть на самой высокой башне Кале, как предупреждение всем шпионам и предателям. Пусть каждый корабль в Узком море и каждый человек на десять миль в окружности видят, как он качается, пусть все узнают, как тяжела рука английского короля!
Бросив взгляд разъяренного льва, он вышел из комнаты, шумно захлопнув за собой окованную железом дверь. Чандос и Найгель печально взглянули друг на друга. Потом рыцарь погладил обвязанную голову своего оруженосца.
-- Вы отлично держали себя, Найгель. Лучше нельзя. Не бойтесь. Все будет хорошо.
-- Мой дорогой и досточтимый лорд! -- крикнул Найгель. -- У меня тяжело на сердце. Я не мог поступить иначе, а между тем я навлек на вас неприятности.
-- Нет, тучи скоро рассеются. Если он действительно прикажет убить этого француза, то вы сделали все, что могли, и сердце ваше должно успокоиться.
-- Молю небо, чтобы оно успокоилось в раю, -- сказал Найгель,-- потому что в ту минуту, как я услышу, что я обесчещен, а мой пленник убит, я сорву повязку с головы и таким образом все будет кончено. Я не хочу жить, раз мое слово не будет сдержано.
-- Ну, сынок, вы слишком принимаете все к сердцу, -- сказал Чандос с серьезным выражением лица. -- Когда человек делает все, что может, о бесчестии не может быть и речи. У короля доброе сердце, хотя и горячая голова, и, может быть, если я повидаюсь с ним, мне удастся уговорить его. Вспомните, как он клялся, что повесит шесть здешних бюргеров, а затем простил их. Не падайте же духом, сынок, а я еще приду к вам до вечера с добрыми вестями.