-- Вы молодой Лорин из Тилфорда, оруженосец Чандоса, не правда ли? -- спросил он. -- Мое имя -- Делвс; я из Доддингтона в Чешире. Я оруженосец сэра Джеймса Одли, вот того человека с круглой спиной, темным лицом и коротко подстриженной бородой, у которого на щите голова сарацина.
-- Я слышал о нем как об очень храбром человеке, -- сказал Найгель, с любопытством смотря на Одли.
-- Это действительно правда, мастер Лорин. Он, как мне кажется, самый храбрый рыцарь в Англии и во всем христианском мире. Ни один человек не совершал таких подвигов, как он.
Найгель с надеждой взглянул в глаза своего нового знакомого.
-- Конечно, вы говорите, как следует оруженосцу говорить о своем рыцаре, -- сказал он. -- По той же самой причине, мастер Делвс, и не желая причинить вам ни малейшей неприятности, я должен сказать, что ни по роду, ни по славе его нельзя сравнить с благородным рыцарем, которому я служу. Если вы думаете иначе, то мы, конечно, можем обсудить это дело, где и как вам угодно.
Делвс добродушно улыбнулся.
-- Ну, не горячитесь так, -- сказал он. -- Если бы говорили о каком-нибудь другом рыцаре, за исключением разве сэра Уолтера Менни, я поймал бы вас на слове и вашему господину или моему пришлось бы брать себе нового оруженосца. Но действительно, нет рыцаря, равного Чандосу, и я не стану обнажать меча, чтобы оспаривать его первенство. А, кубок сэра Джеймса пуст! Надо наполнить его!
И он бросился к столу с флягой гасконского вина.
-- Король получил сегодня хорошие вести, -- продолжал он, возвратясь на место. -- Я не видал его таким веселым с тех пор, как мы взяли французов и он возложил свою жемчужную повязку на голову де Рибомона. Посмотрите, как он смеется... И принц также. Или я очень ошибаюсь, или этот смех предвещает недоброе кому-то. Посмотрите, тарелка сэра Джона пуста.
На этот раз Найгелю пришлось бежать к столу, но он постоянно возвращался в уголок, откуда была видна вся зала и где он мог слушать речи опытного оруженосца. Делвс был коренастый человек маленького роста, старше средних лет, с загорелым, покрытым шрамами лицом, с грубыми манерами, очевидно, чувствовавший себя лучше в палатке, чем в нарядной зале. Но за десять лет службы он многому научился, и Найгель жадно прислушивался к его словам.