-- Не сомневаюсь, -- ответил Симон, -- Он из тех, что боготворят женщин, по примеру этих безумцев, странствующих рыцарей. Но сэр Роберт -- чистый воин и думает только о своей цели.
-- Симон,-- сказал Элвард, -- здесь не очень светло и мало места для размаха меча, но если ты войдешь со мной на открытую поляну, я покажу тебе, истинный ли воин мой господин или нет.
-- Эх, малый. Ты сам такой же безумный, -- сказал Симон. -- У нас важное дело, а тебе непременно хочется побиться со мной. Я ничего не говорю против твоего господина, кроме того, что он из тех, что любят предаваться разным мечтам и фантазиям. Ноллс же не смотрит ни направо, ни налево, а прямо идет к цели, Пойдем-ка дальше, не будем терять времени.
-- Симон, твои слова нехороши и неискренни. Когда мы вернемся на корабль, то поговорим еще об этом. Теперь же веди меня; я хочу поближе познакомиться с этим чертовским островом.
Они прошли около полумили и очутились перед большим домом, стоявшим совершенно одиноко. Элвард взглянул на него и заметил, что он построен из обломков нескольких кораблей, носовые части которых выдавались по углам. Дом был ярко освещен, и из него доносился сильный голос, певший веселую песнь, которую хором подхватывало с дюжину голосов.
-- Все идет хорошо, малый, -- шепнул Симон в полном восторге. -- Это голос короля. Та же песня, которую он певал, бывало: "Две дочки Пьера". Клянусь Богом, от одною звука его голоса рубцы у меня на спине начинают гореть. Мы будем ждать здесь, пока не разойдется компания.
Час за часом сидели они, скорчившись в торфяной выемке, прислушиваясь к громким песням пировавших. Песни -- французские и английские -- становились все бесстыднее и бессвязнее по мере того, как шло время. Раз начался спор и поднялся шум, словно в клетке диких зверей во время кормления. Потом пили за чье-то здоровье, причем громко кричали и топали ногами. Наконец из дома вышла женщина и стала ходить взад и вперед, опустив голову на грудь. Она была высока и стройна; черты ее лица были скрыты покрывалом. Тяжелая печаль сказывалась в ее согбенной спине, в усталой походке. Один раз она подняла руки к небу, как бы не надеясь на помощь на земле. Потом она медленно вошла в дом. Минуту спустя входная дверь распахнулась, и из нее вышла толкающаяся, шумная толпа; безмолвие ночи нарушилось гиканьем и криками. Взявшись за руки и затянув хоровую песню, гости прошли мимо торфяной ямы. Голоса их медленно замирали вдали по мере того, как они расходились по домам.
-- Пора, Сэмкин, пора! -- крикнул Симон и, выскочив из засады, пошел ко входной двери. Она еще не была заперта. Приятели вошли в дом, и Симон задвинул засов, чтобы никто не мог помешать им.
Перед ними был стол, покрытый кубками и чарками. Он освещался рядом факелов, которые колыхались и дышали в своих железных подсвечниках. На крайнем конце стола сидел человек. Голова его покоилась на руках; казалось, он совершенно опьянел от вина, но при резком скрипе засова он поднял голову и сердито оглянулся. То была странная, могучая голова с рыжими волосами, похожими на львиную гриву, с всклокоченной бородой и большим, широким лицом, носившим следы порочной жизни. При виде вошедших он рассмеялся, очевидно, думая, что вернулся кто-нибудь из его закадычных товарищей, чтоб выпить с ним лишний кубок. Но потом король пристально вгляделся в лица вошедших и провел рукой по глазам, точно желая убедиться, что он не грезит.
-- Боже мой! -- воскликнул он.-- Кто вы и откуда пришли так поздно? Разве можно являться к королю таким образом?