При виде этого знакомого английского лица на Найгеля точно пахнуло ветром, напитанным благоуханием хенклейского вереска. Он улыбнулся.
-- Мне было грустно, когда ради королевской службы мы расстались,-- сказал он,-- и, клянусь святым Павлом, мне приятно снова видеть вас. Вы не переменились; передо мной тот же самый Элвард, которого я знал всегда. Но скажите, кто этот крестьянин с большим тюком, наблюдающий за каждым вашим движением?
-- Он, милостивый государь, несет на спине пуховую перину; мне хочется отвезти ее в Тилфорд, а между тем она так велика, что, взяв ее к себе на спину, я не могу стать в ряды моих товарищей. Поистине война шла чудесно, и я уже послал полфургона в Бордо.
Элвард дал наставления носильщику перины, вскочил на одну из запасных лошадей и поехал за Найгелем, не слушая упреков французских красавиц, которые, впрочем, очень скоро утешились.
Маленький отряд Найгеля вскоре отделился от толпы лучников и быстро напражилея по следам армии принца. По узкой и извилистой дорожке он пересек большой и густой лес Нуайль и вскоре очутился перед болотистой равниной, по которой текла медленная, сонная река. Найгель и его спутники поднялись на маленький пригорок, с которого перед ними открылся вид на всю равнину.
На расстоянии приблизительно двух миль от холма близ реки пасся громадный табун лошадей. Это были кони французских рыцарей; дальше синеватый дым от сотни костров показывал место лагеря воинов короля Иоанна [ Имеется в виду Иоанн II Добрый (1319 -- 1364). (Прим. ред.)]. Перед холмом, с вершины которого смотрел Найгель, виднелись ряды войск принца, но в лагере англичан горело мало огней, потому что у них нечего было готовить. Перед английским лагерем тянулась длинная живая изгородь; за нею шла неровная проселочная, очень испорченная дорога, изборожденная рытвинами и глубокими колеями. Под живой изгородью и вдоль всей передней линии позиции на траве лежали лучники; большей частью они спокойно спали, протянув ноги под горячие лучи сентябрьского солнца. Дальше были раскинуты палатки рыцарей, и от одного края лагеря до другого развевались знамена и значки, украшенные эмблемами английского и гвиенского рыцарства, а посреди них один флаг, взгляд на который заставил Найгеля позабыть обо всех остальных; подле королевского штандарта реяло изорванное знамя с красной пирамидой на золотом поле, обозначавшее место пребывания благородного Чандоса.
Увидев его, Найгель пришпорил Поммерс и через несколько минут был уже подле знамени. Чандос, исхудавший от голода и недостатка сна, но с прежним огнем в единственном глазу, стоял подле палатки принца и, глубоко задумавшись, смотрел на открывавшуюся перед ним часть французского лагеря. Найгель соскочил с коня и подошел к своему господину, но в эту минуту полы королевской палатки резко распахнулись, и из нее вышел принц Эдуард, а за ним маленький седой священник, который многословно убеждал его в чем-то.
-- Ни слова больше, лорд-кардинал! -- вскрикнул рассерженный принц.-- Я и так уже слишком долго слушал вас, и, клянусь святостью Бога, ваши слова мне неприятны. Послушайте, Джон, дайте мне совет. Знаете ли вы, какое предложение принес мне лорд-кардинал де Перигор? Он говорит, что король Франции милостиво пропустит мою армию обратно в Бордо, если мы отдадим французам все, что уже взяли от них, и если я сам с сотней благородных дворян Англии и Гвиени отправлюсь в плен. Что вы скажете, Джон?
Чандос усмехнулся.
-- Такие вещи не делаются, -- сказал он.