-- Вы там никогда не были?

-- Нет, Уотсон, никогда, хотя все, что вы прочли в моей записке, было правда. Я и сам ничуть не сомневался, что для меня все кончено, когда передо мной появилась зловещая фигура бывшего профессора Мориарти. В его глазах я прочел непоколебимую решимость. Мы обменялись с ним несколькими словами, после чего я получил любезное разрешение написать коротенькую записку, которую вы затем нашли. Я положил ее вместе с портсигаром и палкой на узкую тропинку и пошел вперед, а Мориарти следовал за мной по пятам. Дойдя до конца узкой и крутой дорожки, я остановился в ожидании нападения. У него не было при себе оружия и потому он бросился и обхватил меня своими длинными руками. Он знал, что вопрос идет о жизни или смерти, и напряг все силы, чтобы отомстить мне. Мы очутились на краю пропасти. К счастью, я знаком с японской борьбой, баритсу, которая уже не раз сослужила мне службу. Я вырвался из его объятий и толкнул его; он на секунду пошатнулся, хватаясь руками за воздух, но, несмотря на все усилия, не мог удержать равновесия и с ужасным криком полетел вниз. Я видел, как он по пути ударился о выступ скалы и шлепнулся внизу в воду.

Я с содроганием слушал Холмса, а он спокойно покуривал свою сигару.

-- Но, черт возьми! -- воскликнул я. -- Я сам своими глазами видел следы двух людей по направлению к пропасти и ни одного обратного.

-- Это случилось вот как. В тот момент, когда исчез профессор, для меня совершенно ясно вырисовалось мое собственное положение. Оно было не очень благоприятным. С одной стороны, я хорошо знал, что не один Мориарти поклялся меня уничтожить. Осталось еще по крайней мере три человека, жажда мести которых ни в коем случае не уменьшится после смерти их главаря. Все они были очень опасными противниками, и раньше или позже кто-нибудь из них, наверное, застукал бы меня. С другой стороны, я не сомневался, что они будут действовать более свободно и открыто, если весь мир будет считать меня мертвым. Когда затем представится удобный случай их обезвредить, я снова бы вынырнул и показал, что еще жив. Все это я успел сообразить раньше, чем профессор достиг дна Рейхенбахского водопада, -- так быстро работал мой мозг.

Я встал и осмотрел утес позади меня. В вашем поэтичном описании, которое я с большим интересом прочел несколько месяцев спустя, вы говорите, что этот утес совершенно гладкий. Это не совсем верно. Существовало несколько выступов, где слои отделяются друг от друга и на которые могла встать нога. Однако скала так высока, что мне казалось невозможным взобраться до ее вершины. Вернуться же по старой тропинке я не мог, так как оставил бы на ней свежие следы. Правда, я мог бы повернуть задом наперед свои сапоги, как это приходилось мне не раз делать в подобных случаях, но наличие трех пар различных следов легко могло бы возбудить подозрение. Поэтому я все-таки должен был решиться на акробатические упражнения. Это было невеселое занятие, мой милый Уотсон. Я, право, не обладаю пылким воображением, но даю вам слово, мне казалось, будто я слышу голос Мориарти, кричавшего из бездны. Подо мной ревел водопад. Малейший неверный шаг мог быть роковым. Не один раз, когда оторвавшиеся пучки травы оставались у меня в руках или нога скользила по влажным краям скалы, я считал себя погибшим. Однако мало-помалу я взбирался наверх и, наконец, достиг сравнительно обширной площадки, покрытой мхом, где я мог удобно укрыться. Там я растянулся на земле с комфортом, когда вы пришли исследовать подробности моей смерти.

Сделав неопровержимые, но совершенно ошибочные выводы, вы вернулись в гостиницу, я же остался в своем укромном месте. Я воображал, что моим злоключениям наступил конец, но совершенно неожиданное обстоятельство убедило меня, что мне предстоят еще мытарства. Внезапно сверху скатился огромный камень, он пронесся над моей головой и с грохотом упал на дно пропасти. В первый момент я подумал, что это случайность, но в следующий -- уже понял, в чем дело. Взглянув наверх, я заметил лицо какого-то человека, и в ту же минуту второй камень попал как раз в мою площадку, подле моей головы. Назначение этих камней было для меня ясно: у Мориарти были сообщники, из коих один, и я с первого взгляда определил насколько опасный это был субъект, один сторожил, в то время, когда профессор напал на меня. На некотором расстоянии, невидимый мной, он был свидетелем смерти своего друга и моего спасения. Он подождал, пока вы ушли, а затем взобрался на скалу, чтобы по возможности довершить то, что не удалось его союзнику.

Я не имел времени раздумывать над этим, мой милый. Я снова увидел злобное лицо, выглянувшее из-за уступа, и понял по его выражению, что вскоре доследуют еще много камней. Тогда я пополз обратно вниз по крутой скале. В хладнокровном состоянии я вряд ли решился бы на это путешествие, потому что оно было в тысячу раз труднее подъема. Но я не имел возможности думать об опасности, потому что, когда уже повис на краю бездны, мимо меня пролетел третий камень. На полпути я поскользнулся, но благодаря милостивой судьбе очутился на тропинке, весь изодранный и в крови. Я тотчас же вскочил на ноги и пустился бежать, прошел ночью через горы десять миль и через неделю очутился во Флоренции в полной уверенности, что ни одна живая душа не знает, что со мной сталось.

У меня был только один поверенный, мой брат Майкрофт. Тысячу извинений, дорогой Уотсон, но это было безусловно необходимо, чтобы меня считали покойником, а вы не написали бы такого убедительного отчета о моей трагической кончине, если бы сами не были убеждены в ней. Несколько раз в течение последних трех лет я собирался вам написать, но меня удерживало опасение, что ваша привязанность ко мне может ввести во искушение, вы сделаете какую-нибудь неосторожность и разоблачите мою тайну. По той же причине я и сегодня вечером отвернулся от вас, когда вы подняли книги, потому что малейшее выражение удивления или волнения на вашем лице обратило бы на меня внимание, а это могло бы иметь нежелательные и непоправимые последствия. Майкрофту я должен был довериться, чтобы получать необходимые денежные средства. Дела в Лондоне не приняли желаемого направления, потому что из шайки Мориарти оставались еще два члена, и как раз мои самые смертельные враги. Поэтому я два года путешествовал по Тибету, посетил Лхассу и провел несколько дней у Далай-ламы. Вы, вероятно, читали о произведших сенсацию исследованиях норвежца Сигерсона, но, конечно, не подозревали что это вести от вашего друга. Затем я проехал через Персию, завернул в Мекку и нанес короткий, но интересный визит калифу в Хартум; описание моего пребывания у калифа было напечатано в журнале министерства иностранных дел. Вернувшись в Европу, я провел несколько месяцев на юге Франции, в Монпелье, где работал в химической лаборатории над соединениями каменноугольной смолы. Закончив удовлетворительно эту работу и узнав, что в Лондоне остался только один из моих врагов, я решил вернуться, а таинственное преступление на Парковой улице ускорило мой приезд. Оно меня заинтересовало не только само по себе, но показалось благоприятным обстоятельством для приведения в исполнение моего плана. И вот я спешно приехал в Лондон, отправился на Бейкер-стрит, поверг миссис Хадсон в истерику и нашел, что Майкрофт сохранил мою комнату и вещи в том самом порядке, в каком я их оставил. Таким-то образом, мой милый Уотсон, я очутился сегодня в два часа дня в моем старом кресле, имея одно только желание -- увидеть своего старого друга Уотсона в другом кресле, которое он так часто, в былые дни, украшал своей персоной.

Такова была замечательная повесть, выслушанная мною в тот апрельский вечер, повесть, которую я считал бы чистейшим вымыслом, если бы не видел перед собой длинную худощавую фигуру и острое оживленное лицо, которое никогда в жизни не надеялся увидеть. Не знаю, каким путем и Холмс узнал о моей печальной утрате, выказав свое сочувствие скорее обращением, чем словами. -- Работа, это лучшее средство против горя и печали, -- сказал он, -- а у нас на сегодняшнюю ночь имеется такая работа, которая при счастливом исходе должна внушить человеку сознание, что он не напрасно жил на свете.