-- Что же он ответил?
-- Как говорят, он ответил следующее: "Профессор Чалленджер просит президента Ученого института принять уверения в своем совершенном уважении добавляет, что счел бы за личное для себя одолжение, если бы президент убрался ко всем чертям".
-- Господи!
-- Полагаю, что то же самое, должно быть, воскликнул по получении ответа и старик Вэдлей. Помню начало его речи на ближайшем же заседании: "За всю свою пятидесятилетнюю ученую деятельность..." Да, столь неожиданный ответ совершенно убил старика.
-- Но знаете ли вы еще что-нибудь о Чалленджере?
-- Как вам известно, по профессии я бактериолог, смотрю на жизнь через свой микроскоп и как будто всегда живу в 900-диаметровом микроскопе. Откровенно говоря, я мало интересуюсь всем тем, что доступно невооруженному глазу. Я пионер крайней науки, науки невидимого, и чувствую себя совсем не в своей тарелке, когда приходится сталкиваться со всеми вами -- большими, грубыми и страшными существами. Я слишком замкнут и не люблю смаковать скандальные истории, однако, о профессоре Чалленджере мне приходилось слышать на научных беседах, ибо это человек из той породы людей, мимо которых не проходят. Он в самом деле такой буян, как вы говорите, но он очень талантлив и притом это не человек, а сущая батарея, заряженная вместо электричества жизненной энергией; вместе с тем он страшно груб, дурно воспитан, с большими странностями и без всяких предрассудков. Он даже дошел до того, что стал демонстрировать фотографические снимки небывалых чудовищ, будто бы вывезенные им из Южной Америки.
-- Вы говорите, он со странностями. В чем же они заключаются?
-- У него их не одна, а тысяча; но последняя его мания -- это Вейсман и эволюция. Мне кажется, что на Венском конгрессе но поводу этого вопроса он выдержал бурю негодования.
-- Не можете ли вы передать мне, из-за чего именно поднялась эта буря?
-- Сейчас не могу, но журнал заседания переведен на английский язык. Перевод этот есть у нас в архиве. Быть может, вы пожелаете ознакомиться с ним?