Как помнится, я уже где-то говорил о том, что обладаю крайне пылким воображением, чтобы считаться отважным человеком. Зато, с другой стороны, чувство страха внушало мне всегда непреодолимое отвращение. Боязнь показаться самому себе трусом взяла верх. Отступать было уже позорно. Даже и в том случае, если бы товарищи мои никогда не узнали о моих намерениях и о внезапной робости, то мне самому было бы стыдно перед собой до конца моих дней. Между тем, я невольно содрогался при мысли о возможных последствиях моей авантюры.
В лесу было страшно. Густая листва деревьев еле-еле пропускала лунный свет. Понемногу глаза попривыкли к темноте и я начал различать кое-какие предметы. Силуэты некоторых деревьев неясно обозначались передо мной, но зато между другими лежал густой, черный мрак, подобный входам в земляные пещеры. Вспомнились мне отчаянные вопли растерзанного игуанодона, эхо которых далеко разносилось по лесу. Вспомнил я и об ужасном, с кровавой пастью чудовище, мелькнувшем при свете головни лорда Рокстона. Теперь я как раз находился в области его охотничьих промыслов. Каждую секунду могло оно внезапно броситься на меня из этого непробудного мрака. Я приостановился и, вынув из кармана пулю, намеревался зарядить винтовку, но едва я прикоснулся к курку, как сердце мое застыло от ужаса... Оказывается, второпях я захватил охотничье ружье, стреляющее дробью!
Желание вернуться обратно опять охватило меня. Казалось бы, невольная ошибка оправдывала мое возвращение. Однако чувство безрассудной гордости снова взяло верх. Я не мог, я не смел воротиться. Винтовка, впрочем, столько же принесла бы мне пользы, сколько и это ружье в случае встречи с ужасными обитателями плоскогорья, -- постарался я себя успокоить. Вернись я назад в лагерь за другим оружием, то мои действия не могли бы пройти на этот раз незамеченными, -- продолжал рассуждать я. Последуют расспросы, и тогда уже мой план перестанет быть только моей тайной. И спустя минуту я мужественно продолжал свой путь, неся непригодное ружье под мышкой.
Подавляюще действовал на нервы мрак безмолвной чащи, но еще более жуткое впечатление производила залитая мертвенным, бледным светом луны поляна игуанодонов. Спрятавшись в кустах, я осмотрел поляну. Ни одного из колоссальных животных не было видно. Быть может, недавняя трагедия так напугала их, что заставила остальных искать безопасного пастбища. Все было тихо, точно вымерло. Еще раз оглянувшись, я выскочил из своей засады и, перебежав через поляну, добрался до путеводного ручейка. Он один говорил о жизни, напоминая мне своим журчанием любимую речку на западе Англии, где я в детстве ловил по ночам форелей. Следуя вниз по течению, я неминуемо должен был спуститься к центральному озеру. Этот же ручеек приведет меня обратно в лагерь. Временами я терял его из вида из-за густого кустарника, разросшегося на его берегах, но до меня все время доносилось его тихое журчание.
Местность понижалась, лес редел и, наконец, перешел в кустарник с отдельными высокими деревьями. Это было мне на руку: я мог быстрее двигаться и, не рискуя быть замеченным, видел все вокруг. Проходя мимо убежища птеродактилей, я вдруг услышал, как одно из этих чудовищ, взмахнув своими могучими крыльями, где-то совсем близко от меня поднялось в воздух. На мгновение его громадный силуэт -- футов в двадцать в ширину -- закрыв от меня диск луны. Его перепончатые крылья, пропуская лучи месяца, придавали ему вид гигантского скелета, летящего на фоне светлого неба тропической ночи.
Я притаился в кустах, зная по горькому опыту, что на тревожный сигнал одного чудовища тотчас же появятся сотни его мерзких товарищей. До тех пор, пока оно не скрылось из виду, я не рискнул продолжать свой путь.
Ночь была изумительно тихая. Но, пройдя некоторое расстояние, я явственно различил какой-то глухой, непрерывный рокот. По мере того, как я шел вперед, шум становился все отчетливее и громче. Приостановившись, я убедился, что шум не усиливался и не ослабевал, из чего я заключил, что источник шума неподвижен. Казалось, это бурлит кипящий котел. Пройдя еще немного, я очутился на небольшой лужайке, на которой блестело озеро или, вернее, прудик, ибо он был не больше любого бассейна в Трафальгарсквере,-- наполненное какой-то густой черной жидкостью, напоминавшей смолу. Жидкость эта кипела и, вздувая пузыри, претворялась в газ. Было нестерпимо душно. Почва оказалась до такой степени раскаленной, что я едва мог дотронуться до нее рукой. Было совершенно очевидно, что вулкан, благодаря извержениям которого тысячи лет тому назад образовалось это чудесное плоскогорье, еще не вполне потух. Мне уже приходилось встречать черные утесы и обломки застывшей лавы среди сочной растительности плато, но это озеро расплавленного асфальта было первым доказательством еще не прекратившейся деятельности древнего кратера. У меня не было времени долго заниматься им, ибо я намеревался осмотреть озеро и к рассвету поспеть обратно в лагерь.
Путешествие это никогда не изгладится из моей памяти. Я крался по краям громадных, освещенных луною лужайкам, стараясь держаться в тени дерев. То и дело я полз на четвереньках среди густого кустарника, останавливаясь с замиранием сердца, когда поблизости трещали сучья под тяжелыми лапами какого-нибудь исполинского животного. Время от времени передо мной мелькали чьи-то гигантские силуэты и скрывались тотчас же в ночной мгле. Сколько раз мной овладевало желание вернуться, но каждый раз чувство гордости торжествовало над минутой слабости, и я снова двигался вперед к заветной цели.
Наконец (часы мои показывали час ночи) сквозь просветы между деревьями я увидел блеск воды и через десять минут очутился среди камышей центрального озера. Так как мне сильно хотелось пить, то я разом жадно прильнул к воде. Вода оказалась свежей и холодной. Утолив жажду, я принялся оглядываться. В том месте, где я пил, с берега шла широкая тропа, усеянная различного рода и размера следами. Очевидно, я как раз попал к месту водопоя. У самой воды возвышался громадный кусок застывшей лавы. Влезши на верхушку, я убедился, что она является великолепным наблюдательным пунктом.
Первое же, что я увидел, несказанно меня поразило. Описывая вид плоскогорья с вершины дерева, я упомянул о черных пятнах, замеченных мною в скалистой стене, на дальнем берегу озера, похожих на отверстия пещер. Теперь же с обломка лавы я увидел там светлые круги, напоминавшие освещенные окна кают на пароходе. Вначале я счел их за отблески светящейся лавы, но вскоре убедился, что это не так. Будь светящиеся круги вулканического происхождения, свет находился бы внизу, в лощине, но никоим образом не на такой высоте над землей. Что же это было? Как ни мало вероятно, однако, приходилось предполагать, что эти красноватые круги являются огнями, зажженными в пещерах и не иначе, как человеческой рукой. Итак, на плоскогорье живут человеческие существа, люди! О, вот блестящие результаты моей ночной экспедиции! Теперь будет о чем рассказать на родине!