Как только я очнулся -- думаю, что мое обморочное состояние длилось всего несколько минут, -- в нос мне ударил сильный смрадный запах. Пошарив в темноте рукой, я наткнулся на что-то похожее на кусок мяса. Вытянув же другую руку я наткнулся на громадную кость. Надо мной виднелся кусочек звездного неба, из чего я заключил, что попал на дно какой-то глубокой ямы. Я медленно поднялся на ноги и начал потихоньку ощупывать себя. Все тело от головы до ног ныло нестерпимо, но, по-видимому, я ничего не поломал себе, и все мои члены остались невредимы. Припоминая обстоятельства, при которых я свалился в яму, я с ужасом взглянул наверх, ожидая встретиться глазами с фигурой чудовища. Однако, к счастью, предчувствие мое не оправдалось. Все было тихо вокруг. Тогда я принялся за осторожный обход и ощупывание своего убежища, куда я как нельзя более кстати провалился. Стены ямы оказались отвесными, дно имело около двадцати футов в диаметре. Оно сплошь было завалено кусками мяса, находившегося в последней стадии разложения. Воздух был спертый, ядовитый. Оступаясь на каждом шагу и спотыкаясь о скользкие куски падали, я неожиданно наткнулся на какой-то твердый предмет, оказавшийся колом, воткнутым в дно ямы. Кол был настолько высок, что рукой я не мог дотянуться до его верхушки; весь он был покрыт густым слоем жира. Неожиданно я вспомнил, что у меня в кармане была коробка с восковыми спичками. Чиркнув спичку, я стал осматриваться. Теперь уже не могло быть никаких сомнений относительно характера ямы. Это была западня, устроенная искусной рукой человеческого существа. Воткнутый в дно ямы кол имел около девяти футов в длину и вверху оказался заостренным. Весь он был черен от крови проткнутых животных. Куски мяса, валявшиеся на дне, представляли собой остатки животных, упавших в яму и извлеченных оттуда с явной целью очистить место для новых жертв. Мне невольно пришли на память слова Чалленджера о том, что на плоскогорье не могут существовать люди, ибо их слабое оружие не оградит их от нападений чудовищ, населяющих плато. Теперь же стало ясно, что это не так уж невозможно. Очевидно, туземцы -- кто бы они ни были -- устроили себе в узких пещерах такие убежища, куда чудовища, из-за своих размеров, проникнуть не могут. Вместе с тем, будучи неизмеримо развитее остальных обитателей плоскогорья, они догадались устроить западни-ямы, прикрывая их сверху сучьями и расположив на тропинках животных, которых, несмотря на всю их колоссальную физическую силу и ловкость, они нашли способ уничтожать. Человек и тут оказался победителем.
Выбраться по стене наверх не представляло для меня большого труда, однако я не сразу решился на это, опасаясь снова столкнуться лицом к лицу с ужасным зверем, едва не погубившим меня. Как знать, не притаился ли он в близлежащих кустах в ожидании моего появления? Вспомнив, однако, про одну беседу между Чалленджером и Семмерли на тему о привычках и свойствах доисторических животных, я набрался мужества и начал подниматься. Оба профессора держались того мнения, что эти животные совершенно лишены сообразительности. Отсутствием сообразительности они объясняли также исчезновение с лица земли доисторических чудовищ, не сумевших приноровиться к новым условиям жизни.
Если предположить, что чудовище поджидает меня наверху, значит, оно уяснило себе, что со мною произошло, и сумело установить связь между причиной и следствием. Не было ли гораздо вероятнее предположить, что подобное безмозглое существо, руководствующееся исключительно инстинктом при моем внезапном исчезновении отказалось от дальнейшего преследования и, несколько опешив вначале от неожиданности, устремилось за новой добычей. Выбравшись из ямы, я огляделся. Звезды померкли, небо начало светлеть и свежий утренний ветерок приятно пахнул мне в лицо. Не видно было никаких признаков недавнего врага. Я тихонько вскарабкался на край ямы и присел, готовый каждую минуту при малейшей опасности спрыгнуть обратно в свое убежище. Выждав какое-то время в таком положении и успокоенный полной тишиной и наступающим рассветом, я собрался с духом и направился к своей тропинке. Пройдя некоторое расстояние, я нашел свое ружье, а несколько дальше набрел и на путеводный ручеек. То и дело боязливо оглядываясь назад, я продолжал путь домой.
Вдруг в прозрачном и спокойном утреннем воздухе раздался гулкий, короткий треск выстрела. Я приостановился и начал прислушиваться, но больше ничего не услышал. Сначала я испугался, не приключилось ли с моими товарищами какое-нибудь несчастье, но тотчас же нашел более подходящее и естественное объяснение. Уже совершенно рассвело. Несомненно, отсутствие мое было обнаружено. Они, вероятно, решили, что я заблудился в лесу и дали выстрел, дабы указать мне верное направление. Правда, мы решили строго воздерживаться от стрельбы, но раз, по их мнению, я находился в опасности, то они ни перед чем не остановились бы для моего спасения. Мне оставалось только поспешить, чтобы поскорее успокоить их.
Я чувствовал себя страшно утомленным и разбитым и не мог так быстро двигаться как хотел, но, наконец, все же добрался до знакомых мест. Вот налево -- убежище птеродактилей, прямо передо мной -- поляна, на которой резвились игуанодоны. Вот последняя группа деревьев. Теперь я уже совсем близко от форта Чалленджера. Чтобы рассеять страхи своих друзей, я во весь голос приветствовал их издали. Однако никакого ответа на мое приветствие не последовало. Подозрительная тишина заставила тревожно забиться мое сердце, и я бросился бегом. Вот и наш лагерь, но калитка открыта. Я кинулся в лагерь. Раздирающее душу зрелище представилось моим глазам. Вещи наши валялись в беспорядке на земле; спутники мои исчезли, а около догорающего костра вся трава была залита кровью.
Неожиданность этого нового удара так поразила меня, что я едва не лишился рассудка. Смутно, точно сквозь сон, припоминаю, что я выскочил из лагеря и, бегая вокруг, громко звал своих товарищей. Но, увы, мой зов оставался без ответа. Страшная мысль, что быть может, мне никогда больше не придется увидеться с ними, что до самой смерти осужден я оставаться на этом ужасном месте в полном одиночестве, без всякой надежды когда-либо выбраться из этой проклятой страны, сводила меня с ума. В отчаянии я рвал на себе волосы и бился головой о деревья. Только теперь понял я, какую нравственную поддержку имел я в лице своих товарищей. Теперь я оценил как спокойную самоуверенность Чалленджера, так и колоссальную выдержку и насмешливое хладнокровие Рокстона. Без них я чувствовал себя беспомощным, слабым ребенком, бродящим во тьме. Я не знал, ни куда направить мои стопы, ни что мне предпринять.
XIII. Один
Должно быть, я довольно долго просидел в состоянии оцепенения, но мало-помалу принялся уяснять себе причину таинственного исчезновения моих товарищей. Судя по полному беспорядку, который я застал в лагере, товарищи мои подверглись неожиданному нападению. Очень возможно, что услышанный мною выстрел был дан в момент этого внезапного нападения. Винтовки лежали на земле, причем одна, лорда Рокстона, оказалась разряженной. По одеялам Чалленджера и Семмерли было видно, что их застигли во время сна. Ящики с амуницией и провиантом были разбросаны по лагерю точно так же, как и наши фотоаппараты; однако, все пластинки остались целы. Зато провизия, вынутая нами из ящиков -- а провизии было немало -- исчезла. Стало быть, по всем признакам, нападение произвели животные, а не люди, не туземцы; последние не преминули бы захватить с собой все, что только оказалось в лагере.
Но если тут орудовали животные или один какой-нибудь зверь, то что же стало с моими друзьями? Будь это дикий зверь, он, просто, пожрал бы их, и тогда остались хотя бы их кости. Правда, кровяная лужа свидетельствовала о жестокости победителя. Чудовище, подобное тому, какое гналось за мной этой ночью, способно было расправиться с человеком также легко, как кошка с мышкою. Но в таком случае остальные бросились бы в погоню и обязательно захватили бы с собой винтовки. Чем больше я старался разгадать эту ужасающую загадку, тем труднее было моему смятенному, усталому мозгу найти подходящее объяснение всему случившемуся. Я принялся обыскивать окружающую чащу, но не нашел никаких следов моих товарищей. Однажды я даже заблудился в лесу и, проплутав с час времени, еле-еле -- и то случайно -- набрел на дорогу к лагерю.
Вдруг меня осенила мысль, несколько облегчившая мою душу. Я был все-таки не совсем один. У подошвы утеса терпеливо сторожил верный Замбо. Я поспешил к самому краю обрыва и посмотрел вниз. Надежда не обманула меня. Преданный негр, закутанный в одеяло, лежал около костра. Но к моему великому удивлению, он оказался не один. Против него восседал какой-то человек. На мгновение сердце мое забилось от радости при мысли, что это один из моих товарищей каким-то чудом спустившийся с плато. Но при более внимательном взгляде мне пришлось разочароваться. Лучи восходящего солнца осветили незнакомца. Это был краснокожий. Я закричал, что есть мочи, и замахал платком. Замбо тотчас же поднял голову, замахал в ответ рукой и бросился к скале. Вскоре он уже взобрался на верхушку утеса и я рассказал ему о случившемся.