-- Правда?
Она произнесла это слово с притворной легкостью, хотя была сильно взволнована убежденностью в его голосе.
-- Я хотел сказать вам это еще в прошлый вечер, -- добавил он, -- но не представилось случая.
Керри слушала его, даже не пытаясь найти слова для ответа. При всем желании она ничего не могла бы придумать. Вопреки ее представлениям о порядочности и мыслям, тревожившим ее с первой минуты их знакомства, она теперь снова почувствовала сильное влечение к этому человеку.
-- Я затем и пришел сегодня, -- торжественным тоном продолжал Герствуд, -- чтобы сказать вам о своих чувствах, то есть узнать, пожелаете ли вы меня выслушать.
Герствуд был в некотором роде романтиком, ему не чужды были пылкие чувства -- порою даже весьма поэтические, -- и под действием сильной страсти он становился красноречив. Вернее, в голосе его появлялась та кажущаяся сдержанность и патетика, которая является сущностью красноречия.
-- Вы, наверное, и сами знаете... -- сказал он, положив свою руку на ее. Воцарилось неловкое молчание, пока он подыскивал нужные слова. -- Вы, наверное, и сами знаете, что я люблю вас...
Керри даже не шевельнулась, услышав это признание. Она целиком подпала под обаяние этого человека. Ему для выражения своих чувств нужна была церковная тишина, и Керри не нарушала ее. Не отрываясь, смотрела она на развертывавшуюся перед нею панораму открытой, ровной прерии.
Герствуд выждал несколько секунд, а затем повторил последние слова.
-- Вы не должны так говорить, -- чуть слышно отозвалась Керри.