-- На твоем месте я выкинул бы из головы всякую мысль о сцене. Это гораздо труднее, чем ты себе представляешь.
Керри усмотрела в его словах пренебрежение к своим артистическим способностям.
-- Тогда, в Чикаго, ты говорил мне, что я играла очень хорошо, -- возразила она.
-- Это верно, -- согласился с ней Герствуд, заметив, что она собирается спорить. -- Но Чикаго -- это не Нью-Йорк.
Керри ничего не ответила. Она была обижена.
-- Сцена очень хороша для первоклассных актеров, -- продолжал Герствуд. -- Но не для мелких сошек. А для того, чтобы пробиться и приобрести известность, нужно много времени.
-- Не знаю, не знаю... -- задумчиво произнесла Керри, которую этот разговор немного взволновал.
А Герствуду с внезапной ясностью представилось, что из всего этого может выйти. Теперь, когда его положение стало критическим и близится катастрофа, Керри всеми правдами и неправдами проберется на сцену, а его бросит на произвол судьбы. У Герствуда было ложное представление о моральных качествах Керри. И все потому, что он не понимал величия чувств. Он никогда не знал, что великим человек может быть и благодаря своим чувствам -- не только уму. Что же касается любительского спектакля в масонской ложе, то он был слишком давно, и воспоминание об этом спектакле уже значительно поблекло. Герствуд слишком долго жил с этой женщиной, чтобы преклоняться перед нею.
-- А я знаю, -- настаивал он. -- На твоем месте я и думать не стал бы об этом. Да и вообще это не профессия для женщины.
-- Во всяком случае это лучше голода, -- сказала Керри. -- Если ты не хочешь, чтобы я пошла на сцену, почему ты не подыщешь себе какой-нибудь работы?