Изъ самаго узенькаго окошечка въ первомъ этажѣ, изъ окошечка, которое было болѣе всѣхъ другихъ заросши цѣлыми гирляндами цвѣтовъ, показалась молодая женщина, съ бѣлыми, золотистыми какъ рожь, волосами. Она одною рукой придерживала развѣвающійся бѣлый пеньюаръ, другою удерживала распущенную косу. Едва она увидѣла меня, какъ обратилась въ розу, устыдясь, конечно, что ее застали за туалетомъ; сконфуженно и неловко, но тѣмъ не менѣе такъ очаровательно поклонившись, она быстро исчезла. Это видѣніе положительно довершило мое очарованіе; мнѣ показалось, что я вдругъ былъ перенесенъ въ царство самой роскошной фантазіи. Я думалъ, укладывая свой чемоданъ, что мой другъ Оскаръ живетъ въ одномъ изъ тѣхъ хорошенькихъ, но обыденныхъ домикахъ, съ наружи чистенькихъ, съ зелеными ставнями, съ позолоченнымъ громовымъ отводомъ, о которомъ такъ заботится деревенскій парижанинъ,-- и вдругъ очутился посреди цѣлой груды идеально-прекрасныхъ старыхъ камней, источенныхъ червями и покрытыхъ мхомъ древности; посреди пестрѣющаго ковра цвѣтовъ и зелени, посреди столѣтнихъ зубчатыхъ стѣнъ и фантастическихъ рѣшетокъ, покраснѣвшихъ отъ ржавчины. Все это вмѣстѣ взятое напомнило мнѣ одну изъ самыхъ прелестныхъ картинокъ моего друга Морина, и я, пораженный и восхищенный, стоялъ нѣсколько минутъ съ устремленными глазами на то узенькое окошечко, въ прихотливой рамкѣ, свитой природою изъ дикаго винограда, розъ и гіацинтовъ, откуда за мгновеніе выглянула такая очаровательная бѣлокурая головка.
-- Я ее зову маленькой царицей, сказалъ мнѣ Оскаръ, взявши меня подъ руку,-- это жена моя. Пусть она одѣвается, а мы пойдемъ по саду. Мы встрѣтимъ кузена -- онъ у меня охотникъ удить -- и двухъ моихъ добрыхъ товарищей, которые гостятъ у меня... Бѣдняки, они не умѣютъ цѣнить деревню такъ, какъ я!... Вообрази, у нихъ на ногахъ шелковые розовые чулки и бальные башмаки. Послушай, сказалъ онъ мнѣ вдругъ, ты не хочешь-ли переоблачиться, надѣть туфли, я дамъ тебѣ соломенную шляпу... Надѣюсь, что у тебя есть съ собой полотняное лѣтнее платье? Я тебѣ не предлагаю ни водки, ни закуски, такъ какъ мы сейчасъ будемъ обѣдать. Ты сегодня кстати пріѣхалъ, мы первый разъ пробуемъ дыню.
-- Къ несчастію, я ихъ не ѣмъ, но, все равно, я съ удовольствіемъ смотрю, какъ ее ѣдятъ другіе, сказалъ я.
-- Все равно, я тебя утѣшу... Я схожу въ погребъ, за бутылкой pomard. Скажу тебѣ откровенно, я не подаю его всѣмъ... Это, братъ, превосходное вино, завѣщанное мнѣ моимъ добрымъ отцомъ передъ смертью. Утромъ, въ тотъ день, въ который онъ умеръ, онъ позвалъ меня. Я подошелъ; онъ едва слышалъ, глаза его были закрыты, голова опрокинулась на изголовье... Я долго сидѣлъ молча около его постели; моя рука была въ его рукѣ... я почувствовалъ слабое пожатіе, глаза его полуоткрылись, онъ улыбнулся.
-- Pomard въ самомъ заду... на лѣво... ты знаешь... сказалъ онъ мнѣ слабымъ угасающимъ голосомъ, медленно и едва внятно.-- Для друзей... только для друзей, добавилъ онъ, и снова пожавъ мнѣ руку, утомленный, онъ опять закрылъ глаза, но по движенію губъ я видѣлъ, что онъ еще внутренно улыбался... Пойдемъ-же со мной въ погребъ, продолжалъ Оскаръ, послѣ минутнаго молчанія; въ самомъ заду, на лѣво... ты мнѣ подержишь фонарь.
Когда мы вышли изъ погреба, обѣденный колоколъ звонилъ такъ громко, что цѣлыя тучи птицъ съ испугомъ летѣли со старыхъ каштановыхъ деревъ. Всѣ гости собрались въ саду. Оскаръ перезнакомилъ меня со всѣми, со свойственнымъ только ему одному sans faèon; я предложилъ мою руку хозяйкѣ дома и повелъ ее въ столовую, гдѣ ожидалъ насъ превкусный обѣдъ.
Разсматривая жену моего друга, я убѣдился, что мое первое впечатлѣніе не обмануло меня; это буквально былъ ангелъ, ангелъ, изображающій женщину. Она была стройна и гибка; ея голосокъ, звучный гармоническій голосокъ, напоминалъ пѣніе зяблика, у нея была особенная манера говорить, манера дѣтски-кокетливая, мягко, нѣжно кончавшая каждую фразу; кончая фразу, она обращала глаза на мужа, какъ-бы ожидая отъ него одобренія. Она безпрестанно краснѣла, но въ то же время по губкамъ ее пробѣгала какая-то тонкая улыбка, открывавшая ея бѣленькіе зубки и говорящая: я смѣюсь сама надъ собой, но смѣюсь вмѣстѣ съ тѣмъ и надъ своимъ сосѣдомъ. Замѣчательная малютка-женщина! Прибавьте ко всему этому оригинальный, съ необыкновеннымъ вкусомъ сдѣланный нарядъ, можетъ быть, нѣсколько вольный, но который такъ шелъ къ этой маленькой царицѣ. Ея прекрасные бѣлокурые волосы были схвачены и закручены небрежно, какъ ни попало, по крайней мѣрѣ, такъ казалось; затѣмъ весь этотъ свитый пучекъ былъ прикрѣпленъ стальною гребенкой довольно высоко и какъ-то набокъ, ея бѣлое кисейное платье, убранное широкимъ цвѣтнымъ плоскимъ рюшемъ съ четырехъ-угольнымъ вырѣзомъ на корсажѣ, короткая юбка, приподнятая съ боковъ... все это было очаровательно и напоминало ХVIII вѣкъ. Ангелъ былъ немножко кокетливъ, но кокетливъ особеннымъ манеромъ, манера-же ея была чрезвычайно изысканная.
Когда мы усѣлись за столъ, то Оскаръ взглянулъ на свою царицу и въ этомъ быстромъ взглядѣ было столько любви, столько счастія... сознаюсь, я почувствовалъ какую-то дрожь, дрожь отъ зависти, удивленія, восхищенія, можетъ быть... Онъ вынулъ изъ вазы съ цвѣтами, стоявшей на столѣ, пунцовую розу и бросилъ ее своей женѣ, говоря съ улыбкой:
-- Это для твоей головы, милая.
Бѣлокурая красавица покраснѣла, взяла цвѣтокъ, съ быстротою и ловкостью приколола его на самомъ видномъ мѣстѣ и, восхищенная, поворачивая передъ нами свою голову, она повторяла съ веселымъ смѣхомъ: