Гр. А. Н. Толстому.
I.
На старостиной крыше петух-флюгер повернулся под рывком ветра и уставился клювом на восток -- ветер потянул западный, банный; разбобевшия, раздобревшие -- что баба после сна -- облака поползли ниже к земле, надумал было накрапывать дождик, но перестал, пыль от капель его, упавших нехотя, стала рябая, оспенная. Собирался вечер. В пруду, обсаженном ветлами, раздувая беловатые склизкие бока, пропела лягушка о мокроте и сырости.
И вот лопнул снаряд, будто семинарский бас рявкнул коротко: "аминь!"
Подходили белые.
Аркадий Петрович, ехавший в тарантасе, чтобы перекинуться к белым, вобрал голову в плечи, перекрестился мелким крестом и ладонью тронул мужика, сидящего на козлах, сказав напуганно: "погоняй, голубчик". Оглянувшись, увидел он, как по правую сторону проселка, там, где зеленая рожь клином вдавалась в лес, поскакали всадники, низко пригнувшись к седлам -- то ли красные, то ли белые. Солнце, катящееся на покой, загородилось тучами, ото ржи тянуло запахом кротовых нор. Снова пропел снаряд, ахнул где-то за мысом, проаухав по раздолью. Екая селезенкой, лошадь мирно бежала проселком, шлея хлестала ее по бокам, мужик на козлах позевывал. "Только бы доехать до деревни, -- подумал Аркадий Петрович, -- а там как-нибудь вывернусь".
-- Палят, -- сказал он мужику.
-- Канешна.
-- Наши, что ль?
Улыбнулся, как привык улыбаться с тех пор, как бежал, чтобы перекинуться к белым: искательно.