-- Ну, а посты? -- спросил Аркадий Петрович, подавляя волнение, -- всюду же посты, мы не знаем, где проходит фронт. Это опасно, рискованно, как же можно так?
-- Небось, здешний я, здешних мест крестьянин, провожу. Не мешкайте, покуда солнце не встало.
Наруже дышалось терпко, свежо, как бывает перед рассветом, когда земля коченеет на холодке и ждет первых поцелуев неторопливого солнца летнего. Шли молча, Королев впереди, крепкоплечий, чугуном налитой, Ковалев и Аркадий Петрович плечо-о-плечо. Прошли задами, перелезли через плетень, вошли в луга, все в дымке росной, свежие и сочные, полные дурмана, духовитой сырости: Иван-да-Марья, меднолицый лютик, багровые маковки кочетков, бело-стрельчатая ромашка мигали в зелени, пробудясь, в глазах их стояли радостные слезы.
Примятой стежкой шли трое. Ковалев сказал:
-- Куда ж, товарищи, податься таперя?
Остановились, поглядели на восток. Над полосою горизонта небо налилось кармином, зарделось, заиграло, и вдруг ветер, низкий и холодный, прошел по земле; зашепталась трава, читая утренний псалом, псалом солнцу, псалом небу, псалом земле, кровью поливаемой, земле, и под топотом копыт родящей нивы и травы. Эй, живи, кто землю всякую умеет целовать!
-- Дойдем до леса, -- молвил Королев, -- будет за тем леском тропка, пойдешь прямо, до шасы дойдешь, а на шасе красные стоят. А еще есть тропка, на Листовец идет -- кадеты в Листовце стоят. Кому какая тропка по сердцу, тую тропку, други, выбирайте.
Поглядел в небо, сказал, осклабясь:
-- А баба-то, чую, нонче в ночь родила.
Пошли дальше, проминая траву; на востоке сгрудились облака, длинные, как полотенца -- и залоснились, загорелись вдруг, очервонились -- выплыло царственное солнце. Ковалев сорвал кочеток, закусил зубами, спросил нерасторопно: