-- По христьянски верую, -- сказал Ковалев просто, но с тоской.
За стенами, надо думать, все явственней светлело небо, музыкальный шепот прошел по листьям яблонь, а во ржи, там, где на заре проселки белы, будто мел, стали сладко расправлять разомлевшие свои тела полевые русалки, те, что любят с вечера затащить в рожь молодых парнишек, да замучить, заласкать, защекотать их до смерти. По гумну, к риге, шел человек, шагая медвежьи, шаги его было слыхать издалека. Аркадий Петрович насторожился, застегнул ворот лимонно-рыжего своего пыльника; шаги приближались, стали у двери, слышно было, как уверенная рука выдернула из петли колышек и бросила на землю; дверь подалась, неторопливо вошел человек с черной бородой, взял бороду в горсть и, вглядываясь пристально, сказал хриплым со сна голосом:
-- Здрасте, приятель, тута еще?
В сером пепле предрассвета узнал Аркадий Петрович в вошедшем Королева; Королев был умыт, расчесан, на лице не было видно следов крови, только рассеченная губа чернела закоробившеюся полоской,
-- Ба, да и ты тута, друг! -- проговорил Королев добродушно разглядев Ковалева, борода его черная раздалась под улыбкою, раздвинувшей губы; он поглядел на крышу; из гнезда, под стропилами, вышугнула касатка, чиркнула крылом и над головой Королева вырвалась на волю, не уследить было за ней. Королев проводил глазами касатку, потом пристально, мрачно поглядел на Ковалева, поджавшего ноги, хилого и малого.
-- Ну, и саданул же ты меня, друг, -- сказал он тяжело. -- Самое первое: не за што.
Разгладил бороду, "тэ-эк-с, та-к-с", сказал:
-- Никто вас, други, не стережет, шли бы на волю, кому куда.
Подтянул штаны.
-- Покеда село спит.