Аркадий Петрович подумал: "свой или нет? Как-будто свой, если засудили, а, может быть, провокатор". Здесь со стихийной тоской подумалось ему, как он неосторожен, душевно неряшлив: ах, в голодной Москве, надобно стоять в очередях, где пахнет поганым и дрянным серо-сизым супом из воблы, там все же был покой и уют в комнате, загроможденной мебелью, как чулан... И опять он увидел, что пропал, и опять ему стало тошно, как в море, когда тянет к борту.
-- Я, товарищ, тоже встрял, -- сказал мужик с усмешкой, смеясь над тем, что вот, мол, встрял, -- кому, видать, какое расписание. Встрял да побит.
-- Кто же это вас?
-- Да тот, сторожевой. Рыжий-то тот.
-- За что?
-- А за то, что он сторожевой, а я забранный. Ты, грит, кадетский шпиен, за выглядкой к нам залазил. В расход, грит, тебя, стерву, взять, и в морду: раз. Будешь, грит, помнить, как идти противу трудящего народу, и в морду: два. Губы рассек.
-- Жаловаться надо.
-- Кому жаловаться, когда энтакое дело? Шел я, сынок, с села Ганькина на село Кузьминское, в Кузьминском-то, звона, баба в больнице родит, труден у ей на сей раз случай. Прошел горку, спущаюсь в балку, все тебе ничего, а как завернул за межу, глянь, скачут ребята на конях: ты, кричат, кто таков? А вот таков, говорю, что в селе Ганькине крестьянствую, крестьянин Иван Петров Королев. Крестьянствуешь, кричат, а про какой случай со стороны золотопогонников прешь?
-- Эй, не разговаривать там! -- раздался голос Ковалева за дверью -- прикладом винтовки он застучал в дверь.
-- Куражится, -- сказал Королев шепотом, мотнул головой и зашевелил пальцами на коленях, покрытых залатанными портками: вот, дескать, как оно...