Он собрал остатки воли, стиснул зубы, чтобы не упустить ее, свою волю, мягкую и хилую. Он только не решил еще, пойти ли прямо к крыльцу и дернуть за ручку в виде львиной головы, либо толкнуть калитку и пройти узкой прибитой тропкой через кухню. Но завизжала парадная дверь и распахнулась, туго от снега, налетевшего на подъезд; раздались смеющиеся голоса, вышла девушка в высоких ботиках с барашком, в бархатной шубке, потопотала ногами и крикнула звонко:
-- Снегу-то сколько! К теплу.
За нею вышел господин в еноте, напыщенный и басовитый, за ним дама под руку с худым человеком, у которого поверх шубы был перекинут башлык. Голос брата, Павла Федоровича, крикнул из глубины:
-- До свидания, до свидания, будьте здоровеньки!
Дверь захлопнулась. Гости поговорили, посмеялись на ступеньках, барышня и напыщенный господин пошли налево, человек в башлыке об руку с дамой -- направо, мимо Николая Федоровича.
-- В Павле Федоровиче, -- говорил господин гортанным, ястребиным голосом, -- в Павле Федоровиче, Мусенька, кроме радушия я ценю честность взгляда на жизнь.
-- Ты, дружок, пьян, -- сказала дама и искоса поглядела на Николая Федоровича; темные глаза ее округлились испуганно, она подтолкнула мужа и сказала шепотом:
-- Смотри, он!
В панике Николай Федорович надавил на кольцо, вскочил во двор и плотно захлопнул калитку. В висках гудела, билась кровь. Дымчатый клубок вынырнул из будки, кинулся с лаем, звенящая цепь не пустила его, он повернулся, кинулся в будку и из будки забрехал хрипло, будто ломал доску. Тяжело ступая по снегу, Николай Федорович пошел на светящиеся окна кухни; в душе его была ночь злобная. В сенях развеселый бабий голос пищал, жарко дыша: "У ручищи охальные, пусти, бергамот!" и слюнявый поцелуй покрыл его. Николай Федорович взошел на ступени.
-- Ой, ктой-то такой? -- спросила баба из темноты, и было слышно, как оправляется.