-- Спасибо, -- сказал Николай Федорович, беря ее руку и медленно целуя; ее рука пахла острым, тоскливым воспоминанием, чем-то далеким и безвозвратно ушедшим, чтобы не вернуться никогда, теми годами, когда он ловил свое счастье, думая, что вот-вот поймает, а оно ему, слепому, кричало изо всех углов: вот, я, ау, лови!
Котик-Кротик встал, загромыхав стулом, высунул язык, захотел увидеть его, скосив быстрые глаза; и на одной ноге, мотая головой, поскакал к двери.
-- Котик, ты куда? -- спросила Елена испуганно. Николай Федорович знал, -- она боялась остаться с ним наедине.
-- За коской.
-- Пусть он идет, пожалуйста, -- проговорил он шепотом, весь наливаясь жалостью к себе и загораясь предчувствием робким и зыбким.
-- В кухню, -- сказал Котик, перевернулся три раза и поскакал дальше.
Елена уперлась заботливо холеными своими руками о стол и глядела на них нахмуренными глазами; и снова по ее губам, четко и размашисто очерченным, прошла гримаса: и робкая, и непонятная. Он поднял глаза, и здесь до боли отчетливо понял, что пять лет, крывших его стыдом и забвением, не прошли даром и для ее отношения к нему, затвердевшего, решенного раз навсегда.
-- Елена, за эти три дня ты ни разу не сказала мне своего слова.
-- Мне нечего говорить вам, Николай Федорович.
-- Перед тобой -- в чем моя вина? Елена, ведь ты была невестой моей.