-- Ведь солнце?
-- И вчера было солнце, и завтра будет. Пора вставать.
-- Лена...
-- По-ра вста-вать.
Только ушла, я сбросил одеяло, спустил ноги и долго смотрел в окно, туда, где все было розово-бело, пушисто, воздушно, как сбитые сливки, подкрашенные сиропом, и солнце купалось в этих цветущих охапках, ныряло, ластилось. Я пофыркал у рукомойничка с визжащим медным стерженьком, надел китель и пошел на террасу. Аделаида Николаевна в капоте, таком широком, что, ей-Богу, в нем могло поместиться три Аделаиды Николаевны, с пышной прической, повисшей над серьгами её, как дым, сидела у толстенного, начищенного до яростного блеска самовара и остывала ото сна; в складках её хорошего подбородка, как всегда, покоилось добродушие, которого ничем не возмутишь.
-- Как спали? -- спросила она у меня, зашибая мне губы своей веской рукою в то время, как я склонялся над ней. -- Я спала скверно, сперва брехал Пиц -- на кого бы ему брехать? -- а после.... да, не забыть, как отчество дедушки-то вашего? И снилась мне какая-то городьба и на ней белье для просушки.
Она говорила, ловя за хвост сразу десяток мыслей и не схватывая ни одной из них, но ей можно было не отвечать, потому что она слушала лишь то, что сама говорила.
-- У нас новость, -- сказала Лена, отгоняя рукой мух от сухарницы; солнце блестело в её выпуклых ноготках, ярко отполированных.
-- Кучер Никита на Маше женится -- знаете? старосты дочь. Вчера посватали.
-- А, Никита! Добрый хлопец.