-- Дорочка, вы дразните меня, как мальчика.
-- Я люблю несчастненьких.
Его коробил насмешливый тон и задорно-кокетливые глаза, которые преследовали его здесь и во время класса, и которых он там, в классе, избегал, краснея, как юноша. Бывали минуты, когда он хватал себя за волосы, казня себя за то, что ей, пустой, выросшей на гимназическом флирте девчонке, доверил интимную драму свою, свое горе, свои дневники.
-- Вы смеетесь надо мною, это жестоко и незаслуженно.
-- Не говорите глупостей.
Он доводил ее до угла, и назад шел быстрей, боясь, как бы отворяющая двери прислуга не разглядела в темноте, кто провожал барышню.
Поздно вечером оттуда, куда она ходила ежедневно, возвращалась жена. Через полузакрытые веки он видел, как её высокая неуклюжая фигура долго раскачивалась перед зеркалом, странно напоминая длинный кипарис под напором ветра. Жена напевала что-то или вполголоса разговаривала сама с собою. Один раз он услышал, как она назвала вслух незнакомое мужское имя, назвала и засмеялась, а потом легла в постель и свернулась клубочком, как котенок, довольный тем, что кругом все ласковы. Тряпицын не выдержал, вскочил, крикнул: "стыдно!" и ушел спать в кабинет.
II.
За Дорочкой ухаживали многие: еврей Заков, гимназист 7-го класса, такой же, как и Тряпицин, низенький, но непропорционально толстый, неимоверно разговорчивый и чрезмерно развитой, за что его мало любили товарищи, обрывали его на полуслове и кричали: "Заков, не граммофонь!", -- длинный гимназист Пешин, задумчивый поэт Иосс. Этот поэт печатал свои стихи в местной газете; над ним смеялись учителя, обыватели и даже члены редакции, ценившие в нем бесплатного сотрудника, но Дорочке было лестно, что за нею ухаживает поэт Иосс. На бульваре он ловко держал ее под руку и говорил о том, что признает эмансипацию женщин и свободную любовь, в её идейно-чистом смысле, что его глушит провинциальное болото и что она, Дора, единственная звездочка, вливающая бодрость в его душу. Взаимная симпатия незаметно перешла в то юношески милое, чистое и радующее чувство, которое все мы испытывали до аттестата зрелости. Дорочка внезапно переменилась, стала холодна и к Закову, обозвав его тараторкой и фальшивой балалайкой, и даже к самому Виктору Сергеевичу.
-- Знаете, -- сказала она ему, -- действительно, в наших возрастах есть разница. К тому же, я свободна.