Разговор происходил на набережной, вечером; внизу, у пароходных пристаней, разливалась тоскливая, надрывная "дубинушка"; и казалось, что это подъяремная мужичья душа бьется, задыхаясь, и рвется в тисках... Липы опадали поблекшей листвой, которая мягко шуршала под ногами.
-- Это смешно, -- говорила Дорочка, и безжалостно разглядывала "цыпленка" в упор, холодными, издевающимися глазами. -- Глупо даже!
Учитель молча сидел возле неё, теребя маленькими и узловатыми на сгибах пальцами полузавядший желтый лист. И, обрывая его края, думал, что так вот, часть за частью, он рвет свое собственное сердце.
-- Да, вы правы, -- промолвил он наконец, глухо, -- вы правы. Забудьте то, что было. Мое безумство забудьте.
В нем нашлось силы встать и молча пойти вдоль решетки. Теперь его фигура не походила на цыпленка -- это просто был маленький ростом, пришибленный человек, гордый даже в своей пришибленности. Завернув за угол, Тряпицын повстречал помощника классного наставника или, по гимназически, Козла, который вышел теперь из дому по долгу внешкольного надзора. Козел был типичный сыщик, но душу имел мягкую, как воск, в которую за всю его тридцативосьмилетнюю жизнь еще ни разу не заглядывала женщина. Разговорившись, они решили пойти в "Бристоль" и там, в отдельном кабинете, оросили белоснежную скатерть пьяной слезой. На эстраде измывались румыны -- их песнь лилась, как ангельское славословие в кущах рая, сладчайшая и так понятная сердцу. Козел поднял бокал, играющий на электричестве дразнящими переливами, и мрачно сказал:
-- Так-то и жизнь наша.
Они вспомнили свою жизнь и тягучее, беспросветное учительство, в дышло которого впряглись без желания, простой игрою судьбы. И сознали они, что не учителями сделала их судьба, а калеками от педагогии, которую они опошлили, сделав средством жизни, омыли ее грязью, загадили кафедру, засорили ученические души; и показались они себе величайшими преступниками.
Впрочем, покаянное настроение вскоре сменилось мрачным. Тряпицын вспомнил о поэте Иоссе, о Дорочке; пьяное воображение сплело эти два образа, которые были для него ненавистны в настоящую минуту.
Он спросил Козла:
-- А на каком у вас счету Иосс, в смысле благонравия?