На ученических вечерах, сталкиваясь с Тряпициным в проходе, она внезапно бросала ему в лицо конфетти, которое забивалось в рот и больно царапало лицо. "Боже мой, сколько кокетства в этой девочке!" -- думал он в ужасе, и чем больше он жалел и ужасался, тем притягательней казалась она ему; он подмечал, как таяли в нем мысли о ней, как о друге, как из-за образа Доры-ребенка вставал новый образ Доры-кокетки, Доры-женщины, и этот последний образ дурманил больше, чем первый, оставляя в душе мутный осадок.
Она проходила под руку с Иоссом. Иосс и танцевал с нею, неловко охватывая её гибкий стан холеной рукой; на его лице было написано блаженство от близости любимой девушки и растерянность вследствие головокружения. Глядя на них, Тряпицын грустил о том, что он не гимназист, что ему нельзя пойти и обвить рукою её гибкий стан или, купив сиреневую секретку, написать ей что-нибудь звучное и дерзкое, как сама молодость. Ему не хватало воздуха, шею неимоверно жали крутые воротнички. "Ах, Боже мой!" -- шептал он невнятно, -- "ах, Боже ты мой!".
За последнее время все -- и директор, и собратья педагоги -- заметили в нем перемену. Директор, недавно женившийся в пику своему возрасту, был счастливым отцом двух годовалых дочерей: экспансивной Катечки и молчаливой Манички, которых, тюлюлюкая, носил вечерами по темным и пустынным гимназическим коридорам. Как счастливый отец, он строил догадки, и отрывая собеседникам пуговицы, нашептывал тихо:
-- Грустит, ибо жена блудница. А почему? -- ребят нет. Они, ребятишки то, что солнышко -- улыбнутся, и на душе светлей станет.
В Тряпицыне отупела душа, словно ее усыпили хлороформом; осталась одна злоба к жене, к службе, к поэту Иоссу, и страстное влечение к Доре. Он видел ее во сне, ежечасно держал в мыслях. Иногда жена, покачивая длинным станом, неслышно входила к нему в кабинет, обнимала его сзади за плечи, и он чувствовал запах её тонких, длиннокостных рук, ласки которых были ему когда-то приятны, а теперь противны. Он не прогонял жены, закрывал глаза и старался представить на её месте Дору, дразнящую его в мыслях, мешающую ему работать; думая о ней, он испытывал неизъяснимое блаженство, но в то же время сознавал, что мысли его нечисты, что он гадок самому себе, но нет сил победить взбудораженной страсти.
В один из таких припадков почти физической, нестерпимой тоски, он написал ей письмо, и на утро попросил гимназического швейцара передать непременно в собственные руки барышне Малининой. Когда он писал, лицо его горело, все тело колыхали безудержный конвульсии. Он сознавал, что безумен, если пишет ей все то, что чувствует и что хочет от неё, как от женщины. Он запечатал письмо, не перечитывая, а ночью видел кошмарные сны, стонал и метался и, в бреду, не раз будил супругу.
IV.
На дверях звякнул колокольчик.
-- Кто? -- спросил Тряпицын, недовольный тем, что его оторвали от работы.
-- Гимназист желают вас видеть.