-- Неужели ты ничего не чувствуешь? -- сказал он, глядя в её подслеповатые глаза, сразу принявшие испуганно невинное выражение. -- Неужели, обманывая меня на каждом шагу, ты не сознаешь, что так жить дольше нельзя?
-- Право, тебе наклеветали, Виктор, -- ответила она, вдруг покраснев до самой шеи.
Его лицо исказилось гримасой.
-- Ведь мы давно не муж и не жена. Ведь ты давно уже не жена мне. Жалости в тебе нет.
-- Я могу поклясться перед Распятием. Тебя обманывают.
-- Жалости в тебе нет. Почему ты не пожалеешь меня? Все дни, как в потемках, как слепой, тоскую, и никто не поддержит меня, не укажет, где свет.
-- Витя, ты не понимаешь, -- сказала жена, жалея его за то, что он чуть не плачет.
-- Если б ты подошла ко мне, спросила бы: а что у тебя на душе, Витя? Не темно ли, не горько ли на душе твоей? Жалости в тебе нет.
Она поклялась ему в том, что верна, даже стала перед образом на колени. И весь вечер, притворяясь влюбленной, ходила возле него, думая о постороннем.
Когда затихла денная жизнь и жена легла спать, Тряпицын выдрал из ученической тетради чистую страницу и, обмакнув перо, начал писать: