"Вам пишу, никому другому, но вам, жестокая Дорочка. Сегодня я получил пощечину. И не то страшно, что удар горит на лице моем, а страшно то, что он больно отдался на сердце.
Во мне нет мужества сознать себя человеком; я слишком слаб, доверчив. чтобы называться им; мне нет места в среде других, потому что я жалок и беспринципен; я страдалец, один из тех, кто приходит в жизнь, не зная, зачем, без ветрил, без жажды деятельности. Мы как бы созданы для пощечин. Пощечину мне, беспринципному человеку.
Жизнь для меня не оправдание, не проклятие, не цель. Жизнь для меня нечто пассивное: как живет растение, насекомое, так живу я, ибо это кому-то необходимо. Я не живу, но страдаю. Пощечину мне, страдальцу!".
-- Как глупо! -- сказал он вслух, скомкал написанное и бросил в корзину. Встал, и начал делать ручную гимнастику, приговаривая: раз, два, раз, два...
-- Витя, ты скоро? -- окликнула его через стенку жена.
-- Я не приду, -- ответил он с жалобной гримасой.
Он не выдержал и, не глядя на позднее время, чувствуя в груди, позыв к рыданию, пошел к директору. Он опять сидел перед ним, несколько недовольным за позднее вторжение, и опять чувствовал неловкость оттого, что нечего было сказать.
-- Знаете что? -- просиял директор. -- Вы, батенька, возьмите трехдневный отпуск и айда в Москву. У вас нервы расшатались, и есть настоятельная необходимость в освежении.
-- Да? -- спрашивал Тряпицын, переворачивая пальцами пресс-папье, -- да? Вы думаете?
И вдруг зарыдал и закричал так, как кричат в церквах кликуши, остро ощущая, что горе его безгранично.