-- Я долго шел, -- сказал он, словно оправдываясь. -- Трамваи в воскресные дни бывают особенно переполнены, так что я предпочел дойти пешком.
-- Пожалуйста, пожалуйста, -- с необыкновенным радушием воскликнула директорша. Она стеснялась положения, в которое Ханыкина поставило его горе, точно он нуждался теперь в непрестанном сочувствии.
-- Я, Полина Федоровна, уже сравнительно успокоился...
-- Ну, вот и слава Богу. Может быть, так Богу было угодно... А как Александра Ивановна?
Она хотела переменить разговор.
Я уже в пятницу был спокоен или в четверг, -- с расстановкой продолжал Ханыкин, неподвижно сложив на коленях руки. Выражение его лица было неподвижно, даже брови не шевелились, и на сведенных губах словно застыли морщины. Он глядел вниз, на ковер.
-- Ну вот и хорошо. А почему вы не взяли с собою Александру Ивановну?
-- Еще не может. Она женщина и мать. А вы обратили внимание, сколько народу было на похоронах? сколько молодежи? курсистки, студенты, все товарищи... Когда шла процессия, народ снимал шапки. Ведь это теперь так редко, -- когда народ снимает шапки.
Директорша молчала; она не была на похоронах.
-- Александра Ивановна навзрыд плакала, -- продолжал Ханыкин. -- Было заметно, что он сам себя мучает. -- Студент Бе... Беловах сказал речь, молодежь плакала. Поставили крест, и венки, вырос свежий холм, пахнущий землей... Или как сказал наш великий классик: "Цвел юноша вечор, а нынче умер, и вот его четыре старика несут на сгорбленных плечах в могилу"... Когда погребали сына, моросил дождик.