Ханыкин пробовал роптать. Но иконы глядели строго -- трудно было, слепо веруя всю жизнь, под конец сменить раболепство на дерзость; хула гасла на его губах, а рука, сжатая в кулак, распрямлялась невольно, слагаясь в крестное знамение. По ночам же, после таких мыслей, ему начинало казаться, что Бог покарал сына за грехи отца, из которых первый -- маловерие.
Однажды, поздним вечером, когда осенние сумерки задумались, повиснув в окнах неподвижной чернотой, на парадной резко задребезжал колокольчик. Низкий женский голос спросил прислугу:
-- Николай Финогенович дома?
Вероятно, прислуга переспросила. Голоса зазвучали снова, но так, что невозможно было уловить слов. Учитель сидел у себя и слышал, как незнакомка назвала имя его сына. Он в волнении встал, наклонив голову, чтобы слышать яснее. Голоса смолкли, на мягком коврике в прихожей зазвучали твердые шаги. Ханыкин быстро обернулся: в дверях стояла незнакомая дама и смотрела на него в упор. Картонный абажур над лампой скудно прятал свет, но он уловил ее взгляд, словно светящийся в сумерках, и правильные, немного широкие формы ее фигуры.
-- С кем имею честь, -- начал Ханыкин.
-- Простите, что я вторгаюсь к вам так бесцеремонно. Прислуга, открывая мне дверь, кажется испугалась меня. Мне хотелось бы увидеть Николая Финогеновича.
-- Присядьте, -- сказал Ханыкин, указав ей жестом на кресло и чувствуя, что говорит совсем не то, что хочет. -- Вам Николая?.. Так я его отец.
-- Я рада познакомиться. Моя фамилия Дюваль.
Он теперь видел ее всю, сидевшую перед ним и не спускавшую с него своих светящихся глаз.
Ханыкин молчал, собираясь с мыслями.