-- Расскажите мне все подробно.
Она опять решительно села в кресло, не глядя на Ханыкина.
-- Как же я буду вам рассказывать, -- начал Ханыкин с угрюмым раздражением. -- Как же это я буду вам рассказывать, если мне неизвестно, какая это дама сидит передо мною? Может быть, эта дама отняла у меня моего Нику...
Слезы без удержу хлынули из его глаз, голова затряслась, и ноги подогнулись. Он с трудом поборол свою слабость. В комнате стало тихо. Незнакомка проговорила раздумчиво:
-- Вы сказали правду, ничего не нужно рассказывать, все понятно и так. Если вы думаете, что я хотела смерти Николая, то вы очень ошибаетесь, очень, очень. Не в человеке тут дело, когда вопрос касается смерти и жизни.
Дюваль собралась уходить.
-- Но постойте, -- удержал Ханыкин, подбежав к ней мелкими шажками и еле удерживаясь от желания схватить ее за руку, -- как же это так, я вас спрашиваю, или вы не слышите? Это бесчеловечно и жестоко, этому имени нет, я буду протестовать. Какое вы имеете право посягать на мое отцовское чувство? Я тридцать лет учу детей и двадцать один год воспитывал сына, и теперь не допущу, чтобы чужая, неизвестная женщина разрушала мой очаги. Я шестьдесят слишком лет верил в священное право отца, так кто же смеет разрушить мою веру, и где же Бог?
Силы, взбудоражившие старое тело, ушли, предательски оставив его в отчаянную минуту. Ханыкин опустился на колени и, вскидывая руками перед своим лицом, долго не мог совладать с мыслями и словами, вырывающимися с его губ, а потом упал лицом на пол, почти задев край юбки Дюваль. Горячий туман застлал его глаза, он начал кататься по полу и ловить руками громадные огненные шары, запрыгавшие перед его глазами и обжигавшие пальцы. Когда же сознание прояснилось, он увидел себя на диване, ощутил на голове женину руку и возле носа едкий запах нашатырного спирта. Голова болела, точно с похмелья, и что-то висело над ним, что он старался и не мог разглядеть.
-- Что это? -- спросил он одними губами.
Александра Ивановна взглянула по направлению его глаз.