-- Ну, несомненно, потом ушла, дорогой мой. Вас обуял бес нетерпения, и поэтому вижу, что мне не отвертеться. Извольте, расскажу, извольте...
Беловах встал, сильно заволновавшись, подошел к дверям и поплотней притворил их, словно боялся, что разговор могут подслушать. Ханыкин сидел неподвижно, дожидаясь объяснений. Тут он только в первый раз обратил внимание на то, что Беловах почему то рассердился, расстегнул тужурку и, когда петля зацепилась, он дернул за борт едва не оторвав совсем, повисшую на нитке, пуговицу.
-- Ей-Богу, все это ни к чему не ведет. Если мадам Дюваль и виновна, то все же ее следует оправдать. Собственно никакой мадам Дюваль нет, это одна фикция, а существует жена своего мужа, имени которой я считаю в праве не называть, и притом маниак первостепеннейший. Вы не подумайте дурно, отношения между нею и сыном вашим были идеальнейшей чистоты, и я готов поклясться, что оставались такими до конца. Я был у нее всего раз, так это, доложу вам, нечто метафизическое. Вы обратили внимание на ее глаза? -- свести с ума могут. Одни глаза. Вот вам причина.
-- Причина глаза?
-- Постойте, я говорю нескладно... Сейчас соберусь с мыслями.
Ханыкин слушал с видом величайшего напряжения. Было все это тем более странно, что Николай никогда, ни разу, не обмолвился о том, куда он ходит, а на его искренность старик всегда полагайся. Кроме того, от слабости в ногах и тряски на рессорной пролетке, голова была затуманена, и казалось, что Беловах говорит одно, а он, Ханыкин понимает совершенно другое и никак не может уловить руководящей нити.
-- Вы верите в чудесное? -- спрашивал Беловах, глядя на учителя с высоты своих широких плеч. -- Вообще, в то, что не от мира сего? Бывают же такие случаи... Эта мадам Дюваль имеет удивительные глаза: не от мира сего. Сама телесная, так сказать, материальная, а глаза откуда то из Нирваны.
-- Где же Николай познакомился?
-- Ну, уж... Не в этом дело, дорогой. Дело в том, что необычайно трудно понять человека. Представьте себе женщину в цветущем возрасте, красивую, очаровательную, которая ищет одной платонической любви. Спросите меня: господин Беловах, вы человек нормальный, молодой, скажите же искренно, представляете ли вы себе самую идеальную любовь к женщине, без всякой примеси чувственности? Нет, ответит вам на это господин Беловах, идеал идеалом, а природа остается природой. Вот! И совершенно буду прав. И так же был прав Николай, которого влюбила в себя эта женщина, был прав, не допуская половинчатой любви. Вы думаете, здесь нравственность, религия, боязнь нарушить супружеский союз? В том то и драма, что нет. Эта женщина органически не переносит даже мысли о физическом сближении, как об оскорблении ее человеческого я. Это маниак, не допускающий ничего сверх братских отношений. Понимаете теперь?
-- Как же... начал Ханыкин; -- зачем же, погодите же...