Много распространяться по поводу "Описанія Енисейской Губерніи" мы не намѣрены: всѣ достоинства труда сами сказываются при первомъ чтеніи, между тѣмъ какъ его несовершенства (неизбѣжныя вездѣ и всюду) давно уже указаны людьми, болѣе насъ свѣдущими. Достаточно будетъ только указать на двѣ стороны, составляющія важное, основное достоинство книги.
Первая сторона, заключающаяся въ живости разсказа и происходящей отъ нея увлекательности, была замѣчательною новостью въ свое время. Государь Императоръ не даромъ хвалилъ занимательность докладовъ Степанова, въ его высокомъ поощреніи заключалось поощреніе А. П., какъ администратору, ибо дѣловой документъ, интересный но изложенію, всегда показываетъ въ излагающемъ лицѣ несомнѣнную любовь къ своему предмету. Тамъ, гдѣ рѣчь идетъ о казацкихъ поселеніяхъ, о водвореніи ссыльныхъ, овинѣ и соли, о полиціи и приказахъ общественнаго призрѣнія -- ничего не возьмешь ни риторикой, ни красотами слога. Описаніе края неизученнаго и нелюбимаго никогда не прочтется съ легкостью; группированіе данныхъ, добытыхъ чрезъ чужія руки, фактовъ не близкихъ къ душѣ пишущаго докладъ, не можетъ быть совершено съ удовлетворительностью. Степановъ служилъ горячо, ревностно; край, ему ввѣренный, казался ему краемъ истинно-поэтическимъ, оттого онъ, даже въ повѣстяхъ своихъ и романѣ, не можетъ хладнокровно говорить о Сибири. Независимо отъ дара изложенія и способностей Степанова, какъ повѣствователя, въ его книгѣ слышится голосъ истиннаго сына своей родины. Въ счастливой, обильной Енисейской области онъ видитъ блаженный уголокъ своего собственнаго, ему принадлежащаго, ему дорогого отечества. А потому всѣ его разсказы о Енисейской губерніи поражаютъ горячностью, необыкновенною въ то время, когда по Россіи никто не путешествовалъ охотно, когда о богатѣйшихъ и живописнѣйшихъ областяхъ нашей земли почти ничего не писалось живымъ литературнымъ языкомъ. Со времени изданія "Описанія Енисейской Губерніи" прошло двадцать два года; русская литература въ это время обогатилась многими замѣчательными сочиненіями но части статистики и этнографіи Россіи; основаніе учоныхъ обществъ, учрежденіе премій, печатаніе спеціальныхъ періодическихъ изданій -- придали важное развитіе наукѣ землевѣдѣнія; но и въ наше время, послѣ двадцати двухъ лѣтъ, плодотворныхъ для науки, книга Степанова не утратила ни своего значенія, ни той увлекательности, какія были за ней признаны тотчасъ же послѣ ея появленія. Другая свѣтлая сторона въ трудѣ покойнаго А. П.-- это обиліе просвѣщенныхъ, честныхъ взглядовъ, въ ней заключающихся. Сухіе умники и чиновники, прирожденные враги людей поэтически развитыхъ, могутъ говорить сколько угодно о неспособности этихъ послѣднихъ къ дѣламъ практической администраціи,-- ихъ приговоры всегда останутся пищей для одного невѣжества. Само собой разумѣется, если подъ словомъ "неспособный человѣкъ" мы станемъ разумѣть человѣка, дѣлающаго промахи въ служебной Формальности; если подъ именемъ "практической администраціи" мы будемъ понимать умѣніе отписываться и очищать дѣла къ сроку ревизіи, намъ останется только преклониться предъ сухими умниками рутинерами. Но для лицъ, желающихъ видѣть въ администраторѣ гонителя злоупотребленій, просвѣтителя, двигателя однимъ словомъ -- весь вопросъ станетъ иначе. Въ душѣ, смягченной наукою, просвѣтленной строгими нравственными началами, подготовленной къ власти опытомъ не напрасно прожитой жизни -- не можетъ быть неспособности къ широкой и практической дѣятельности. Взглядъ человѣка, взросшаго на идеяхъ красоты, добра и правды, всегда зорче, чѣмъ взглядъ администратора но рутинѣ, его сердце будетъ горячѣе, его слово окажется несравненно мѣтче, а дѣятельность самобытнѣе и смѣлѣе. Покойный Степановъ явился самобытнымъ и смѣлымъ человѣкомъ во всѣхъ главахъ "Описанія", касающихся администраціи края, когда-то ввѣреннаго его попеченію. Не страшась упрека въ несвоевременности и даже рѣзкости нѣкоторыхъ воззрѣній, онъ указываетъ на злоупотребленія по той или другой отрасли, на недостаточность того или другого постановленія но управленію краемъ, на возможность развить такое-то благое начинаніе, на необходимость измѣненія и реформы но многимъ инымъ предметомъ. Ошибаясь во многомъ, онъ ошибается не отъ недобросовѣстности, не отъ желанія отличиться бойкою мыслью, а отъ слабости, общей всѣмъ людямъ. Развивая какую-нибудь идею примѣнимую (а въ настоящее время даже примѣненную), онъ говоритъ такъ, какъ слѣдуетъ говорить человѣку, считающему царскую службу не однимъ средствомъ къ полученію жалованья или знаковъ отличія. Замѣтки его о краѣ, представляющемъ такое неистощимое поприще для истиннаго администратора поражаютъ своей безыскусственностью. Степановъ не маскируется фразами, не употребляетъ нынѣшнихъ рѣчей по поводу благихъ мѣръ правительства, уже данныхъ и принятыхъ къ исполненію; онъ постоянно глядитъ впередъ и впередъ, съ рвеніемъ весьма рѣдкимъ въ чиновникахъ его возраста и воспитанія. И вся книга, наконецъ, заключается трогательными страницами, въ которыхъ авторъ, защищая мысль объ учрежденіи Енисейской губерніи, говорятъ, что пожертвованія казны, неразлучныя съ этимъ отдѣленіемъ цѣлаго края, имѣли благотворное вліяніе на преуспѣяніе области...
Теперь слѣдуетъ намъ снова вернуться къ біографіи А. П. и даже поспѣшить окончаніемъ, можетъ быть, слишкомъ пространнаго труда нашего.
Авторъ "Постоялаго Двора" прожилъ въ с. Троицкомъ до осени 1834 года, доканчивая свой романъ и "Описаніе"; съ наступленіемъ слѣдующаго года, онъ уже былъ въ Петербургѣ и занималъ небольшое помѣщеніе въ Измайловскомъ полку, по близости къ дѣтямъ. Не смотря на быстрый успѣхъ "Постоялаго Двора", не взирая на 10,000 руб. асс., полученные отъ монаршихъ щедротъ на изданіе другой рукописи, лѣта А. П. не только не пришли въ хорошее положеніе, но, напротивъ того, запутались еще болѣе. Старшіе сыновья нуждались въ поддержкѣ; за трехъ младшихъ приходилось платить въ пансіонъ; младшій сынъ оставался еще въ Троицкомъ; двѣ дочери воспитывались въ казенныхъ заведеніяхъ. Расходы могли назваться великими, а между тѣмъ деревенская жизнь не пріучила Степанова къ хозяйству: онъ оставался и на старости лѣтъ тѣмъ же литераторомъ-философомъ, какимъ мы ею знали до сихъ поръ, тѣмъ же благодушнымъ смертнымъ, чуждымъ всякаго житейскаго ухищренія. Совсѣмъ тѣмъ, сколько можно судить но семейнымъ замѣткамъ и духу нѣсколькихъ статей, писанныхъ Степановымъ въ то время, онъ не считалъ себя несчастливымъ, не ропталъ на судьбу, жилъ, какъ могъ, и радовался тому, что могъ часто видѣться съ дѣтьми, нѣжно имъ любимыми. Онъ возобновилъ свои столичныя связи, вступилъ въ число сотрудниковъ старой "Библіотеки дли Чтенія" и сблизился съ О. И. Сенковскимъ, ея редакторомъ. Въ 1836 году Степановъ назначенъ былъ губернаторомъ въ Саратовъ, но занималъ этотъ постъ весьма не долго. Высокое покровительство Государя, столько разъ оказываемое А. П. во время прежней его службы, осѣнило его и при концѣ его административной дѣятельности; по Высочайшему повелѣнію, А. П. былъ причисленъ къ Министерству Внутреннихъ Дѣлъ, съ оставленіемъ содержаніи. Трудныя занятія Степанова, во время послѣдней занимаемой имъ должности, значительно разстроили его здоровье и имѣли вліяніе на расположеніе духа и нравственныя его силы.
Грустнымъ и больнымъ старикомъ вернулся авторъ "Постоялаго Двора" въ Петербургъ лѣтомъ 1837 года. Онъ опять поселился въ Измайловскомъ полку, въ домѣ Княжнина, гдѣ была его квартира и до отъѣзда въ Саратовъ. Въ одной рукописной повѣсти, относящейся къ этому времени (разсказъ идетъ отъ авторскаго лица), находимъ мы нѣсколько автобіографическихъ подробностей, которыя и передаемъ здѣсь, какъ передавали мы подобныя черты изъ "Постоялаго Двора", не ручаясь за полную ихъ достовѣрность, "Черезъ годъ послѣ моего свиданія съ княгиней", говоритъ авторъ рукописи, "притащился я кое-какъ въ столицу. У меня квартиры еще не было, потому-что не на что было нанять. Чемоданчикъ мой съ бѣльемъ оставилъ я у моихъ ближнихъ, тоже бѣдныхъ людей, а самъ обѣдалъ и ночевалъ поперемѣнно у пріятелей, которые не только позволяли мнѣ выспаться на ихъ диванахъ, но еще поили меня хорошимъ кофеемъ или чаемъ". Въ другомъ мѣстѣ той же рукописи Степановъ разсказываетъ отъ своего лица, что постоянной цѣлью его прогулокъ былъ памятникъ его бывшаго начальника Суворова, которому онъ ходилъ каждый день кланяться. Эта черта весьма характеризуетъ покойнаго писателя, также, какъ еще одинъ отрывокъ изъ заключенія той же ненапечатанной повѣсти.
"Испытанія, которыя я прошелъ въ жизни" -- говоритъ онъ -- "такъ меня умяли и угомонили, но мнѣ остается одна только надежда, и кажется вѣрная, какъ дважды два -- четыре. Я говорю о землѣ..." -- "Ну, слава Богу", перевала меня княгиня: "а много вамъ дадутъ земля?" -- "Я думаю, что не менѣе трехъ аршинъ".
Вообще вся ненапечатанная вещица, о которой говоримъ мы, построена на идеѣ довольно замѣчательной. Цѣлое богатое, избалованное счастьемъ семейство, тревожится отъ мелкихъ горестей жизни, сѣтуетъ на ничтожнѣйшія испытанія, и всѣ эти фантастическія треволненія повѣряются автору, въ самомъ дѣлѣ измученному жизнью и не сѣтующему на свое горе. Отъ противоположности между горемъ дѣйствительнымъ и горемъ "для красоты слога" рождается нѣсколько разговоровъ и сценъ, не лишенныхъ занимательности. Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что вся повѣсть, выправленная самимъ авторомъ и напечатанная на страницахъ старой "Библіотеки для Чтенія", оказалась бы не хуже "Ветошника Алеши", "Чертовыхъ Салазокъ" и другихъ мелкихъ произведеній Степанова, съ удовольствіемъ читавшихся въ свое время.
Сношенія А. П. съ журналомъ "Библіотека для Чтенія" и ея первымъ редакторомъ продолжались и во время послѣдняго пребыванія нашего автора въ Петербургѣ. Авторъ "Постоялаго Двора" могъ назваться дорогимъ сотрудникомъ для всякаго журнала: его имя было любимо читателемъ; онъ писалъ много и легко; всякая пещь его отличалась умною мыслью, положенною въ ея основаніе; наконецъ, А. И., какъ но своей манерѣ повѣствовательной, такъ но своему взгляду на литературу, составлялъ замѣтное исключеніе въ ряду литераторовъ одного съ нимъ возраста. Онъ занимался дѣломъ съ любовью, не глядѣлъ на журнальную часть, какъ на нѣчто себя недостойное, примѣнялся къ идеямъ и требованіямъ новаго литературнаго періода, не держался никакихъ стариковскихъ замашекъ ни въ слогѣ, ни въ замыслѣ своихъ легкихъ произведеній. Для него не существовало никакихъ литературныхъ партій; на всякаго писателя, отмѣченнаго вниманіемъ публики, Степановъ, не взирая на собственную свою извѣстность, глядѣлъ, какъ на уважаемаго наставника. Въ нѣкоторыхъ подробностяхъ онъ даже слишкомъ далеко заходилъ, отъ недовѣрія къ своимъ силамъ и отсутствія опытнаго руководителя. Его увлекали и парадоксально-цвѣтистая манера Брамбеуса, и метафоричность Марлинскаго, и мелодраматическіе эффекты модныхъ французскихъ писателей. Русская повѣсть, особенно повѣсть журнальная, по мнѣнію А. П., было самымъ легкимъ родомъ литературной дѣятельности, произведеніемъ, почти не подлежащимъ художественной критикѣ. Умная мысль въ основаніи, бойкость въ разсказѣ, Эффектность и внѣшній интересъ басни -- вотъ все, что только могъ читатель желать отъ повѣсти ему предлагаемой. По правдѣ сказать, въ 1837 году немногіе литераторы думали иначе, а "Библіотека для Чтенія", которую А. П. уважалъ всѣмъ сердцемъ, въ сказанномъ отношеніи была скорѣе позади, нежели впереди русскихъ литераторовъ.
Вслѣдствіе всего нами сказаннаго, мы не будемъ распространяться ни о періодѣ журнальной дѣятельности Степанова, ни о его романѣ "Тайна", въ свое время имѣвшемъ своего рода успѣхъ и возбудившемъ разные толки между читателями. Романъ этотъ вышелъ въ свѣтъ уже послѣ смерти А. П., писанъ былъ онъ торопливо и не ровно, посреди всякаго рода горестей, неудачь и бурь житейскихъ. Въ немъ есть не мало замѣчательныхъ страницъ и что еще важнѣе, нѣсколько свѣжей, непринужденной веселости, болѣе всѣхъ другихъ данныхъ свидѣтельствующей о душевной твердости сочинителя. Но ни повѣсти, напечатанныя въ "Библіотекѣ для Чтенія", ни романъ "Тайна", какъ мы уже сказали, не прибавляютъ ничего къ литературной репутаціи Степанова; одни лица глубоко сочувствующія трудамъ покойнаго романиста имѣютъ право глядѣть на послѣднія его сочиненія такъ, какъ за нѣсколько лѣтъ до ихъ появленія, европейскій читатель глядѣлъ на "Опасный Замокъ" больного, добраго, измученнаго жизнью Вальтеръ-Скотта.
Въ концѣ 1837 года, крѣпкое здоровье А. П. окончательно подломилось подъ гнетомъ тревогъ и недуговъ, до тѣхъ поръ переносимыхъ съ легкостью. Хроническое воспаленіе печени, начавшееся весьма давно, достигло до крайнихъ предѣловъ. Суворовскій воинъ не поддавался болѣзни, какъ до тѣхъ же поръ не поддавался ударамъ неблагосклонной судьбы, не ложился въ постель и дѣйствительно не чувствовалъ никакихъ страданій, но съ каждымъ днемъ силы его ослабѣвали. Наконецъ А. П. слегъ, зная очень хорошо, что ему не встать болѣе съ одра болѣзни. Какъ у большей части отцовъ нашихъ, крѣпкихъ людей предшествовавшаго намъ поколѣнія, у него первая уступка недугу вела за собой послѣдній фазисъ болѣзни. Степановъ предчувствовалъ спою кончину и радовался ей. Онъ любилъ жизнь, но уже не могъ ждать отъ нея никакихъ радостей. И служебная, и литературная дѣятельность уже не радовали, состоянія у него не осталось никакого" большое семейство и заботы, съ нимъ сопряженныя, обременяли ослабѣвшія силы благороднаго труженика. А. П. говорилъ о смерти какъ объ отдыхѣ, безъ радости и грусти, по съ полной вѣрою въ благость Всемогущаго. И Богъ далъ ему кончину, какой онъ всегда желалъ, какъ лучшей награды за свое многотрудное поприще. 26-го ноября, рано утромъ, авторъ "Постоялаго Двора" скончался тихо и безболѣзненно, въ кругу всѣхъ людей, которые были ему дороги. Его кончина была счастливѣе, чѣмъ кончина его Горянова, не поцѣловавшаго своихъ дѣтей передъ смертью. Степановъ умеръ такъ, какъ въ былое время баснословной италійской компаніи засыпалъ послѣ тяжкаго, усиленнаго перехода. Къ нему можно и должно примѣнить безсмертные стихи великаго поэта: