"-- Экая бѣда какая!
"По комнатамъ люди суетились взадъ и впередъ, не зная сами зачѣмъ суетятся. Мы приблизились къ спальнѣ -- дверь отворилась. Бѣдная дѣвица сидѣла все на тѣхъ же креслахъ и въ томъ же положеніи, и съ тѣми же открытыми глазами. Графъ плакалъ тихо у ногъ ея. Капитанъ стоялъ недвижимъ, прислонясь къ притолкѣ дверей. Женщины, опусти руки, отирали слезы свои.
"-- Кати! вскричалъ генералъ -- не было отвѣта.-- Кати, другъ мой! дитя мое милое! воскликнулъ генералъ -- не было отвѣта.
"Онъ хотѣлъ поднять ее съ креселъ -- это было невозможно. Губы ея сжаты; пульса не слышно; дыханіе не замѣтно. Страданіе отца неизъяснимо. Онъ сѣлъ противъ нея, сцѣпилъ свои руки и казался такъ же окаменѣлымъ, какъ она.
"Пріѣхалъ Крузе. Требовалъ, чтобъ ему объяснили всѣ обстоятельства подробной потомъ просолъ не забрасывать его вопросами. Онъ велѣлъ подпилить ручки креселъ. Съ трудомъ освободили ихъ отъ больной, съ трудомъ и большими снаровками положили ее въ постель...
Такъ, и именно такъ должно было проявиться отчаяніе въ сосредоточенной натурѣ Катиньки,-- любовь, развитая и усиленная всемъ вліяніемъ нравственнаго одиночества, уже не могла быть вырвана изъ ея сердца. Послѣ долгихъ страданій, дѣвица вышла изъ опасности; графъ поспѣшилъ воспользоваться минутами ея физической слабости и снова предложить ей свою руку. Вся семья, полюбившая графа, хлопотала за него, видя въ этомъ бракѣ лучшее спасеніе для дѣвушки. И отецъ и братъ стали передъ больной на колѣни, умоляя се согласиться. Время было выбрано самое удобное, Катинька не имѣла силы спорить. Она понимала обычаи стараго времени: въ моленіяхъ семидесятилѣтняго отца ясно видѣла она непреклонное приказаніе. Но и тутъ дѣвическая гордость этой мощной натуры сверкнула какъ будто своимъ послѣднимъ блескомъ. "Съ этихъ поръ", сказала она графу, "съ этихъ норъ, кромѣ супружескаго нрава, не имѣете вы ни любви моей, ни уваженія".
У Катиньки сдѣлалась нервическая горячка, Горяновъ съ негодованіемъ уѣхалъ изъ дома, гдѣ еще недавно все казалось ему такъ милымъ и такъ пріютнымъ. Возвратясь на спой постоялый дворъ, онъ съ удивленіемъ услыхалъ, что графъ Чижовъ, въ это такъ важное для него время, пріѣзжалъ туда и долго бесѣдовалъ съ какимъ-то бѣдно-одѣтымъ и даже нетрезвымъ проѣзжимъ. Одного мелкаго обстоятельства было достаточно для человѣка, привычнаго къ дѣламъ уголовнымъ и много наблюдавшаго за преступниками, во время своей службы въ Сибири. Горяновъ приказываетъ людямъ дожидаться проѣзжаго, и при его появленіи, зазываетъ его въ отдаленную комнату своего помѣщенія. По счастію, проѣзжій, оказавшійся отставнымъ подьячимъ, принимаетъ Горянова за мѣщанина, никакъ не думая, чтобъ содержатель постоялаго двора могъ быть чѣмъ-нибудь болѣе значительнымъ. Отъ простой бесѣды, новые пріятели переходятъ къ чаю, отъ чая къ пуншу, отъ пунша къ совершенной попойкѣ. Палимаенковъ, такъ зовутъ подьячаго, раздосадованъ на графа Чижова, выписавшаго его издалека но весьма важному дѣлу и жалѣющаго денегъ теперь, когда дѣло покончено. Искусно продолжай свой допросъ, Гориновъ безъ труда проникаетъ всю немногосложную интригу, которой подобныя безпрестанно раскрываются при разборѣ дѣдъ уголовнаго свойства. Подъячій мастерски поддѣлываетъ чужой почеркъ. Его послали въ Вильно и велѣли подсмотрѣть почеркъ Долинскаго. Остальное приходить само собою. Черезъ нѣсколько часовъ Катерина Михайловна свободна, происки грифа раскрыты, и самъ онъ, благодаря старымъ связямъ своего семейства съ семьей Катеневыхъ, ускакалъ изъ генеральскаго дома, безъ заслуженнаго наказанія.
Не успѣла Катинька избавиться отъ человѣка, способнаго навѣки погубить все ея счастіе, какъ пришлось ей бороться съ другимъ врагомъ, еще болѣе опаснымъ и еще болѣе скрытнымъ. Первые мѣсяцы послѣ ея выздоровленія прошли тихо и благополучно; отрадная тишина снова возстановилась въ домѣ Катеневыхъ, однако вмѣстѣ съ тишиною пришли часы дѣвической скуки. въ генеральскомъ палаццо все опустѣло: сынъ уѣхалъ опять на службу, Гориновъ отлучился надолго изъ постоялаго двора, семья графа, разумѣется, исчезла, въ лицѣ недостойнаго жениха исчезъ для Катерины Михайловны единственный человѣкъ, съ которымъ могла она вести живую бесѣду. Физическія силы дѣвушки возстановились, приведя вмѣстѣ съ собою эпоху полнаго развитія физическаго. Сокровища, данныя Катинькѣ щедрой природою, не могли оставаться подъ спудомъ: для нея пришла та пора, въ которую женщины должны любить, должны жить съ мужьями, должны привязываться къ своимъ дѣтямъ. На мѣсто всѣхъ этихъ живыхъ привязанностей, Катерина Михайловна не имѣла ничего, кромѣ безнадежной мечты о Долинскомъ. Скука начала ее мучить, слѣдомъ за скукой появились искушенія, о которыхъ слишкомъ мало говорятъ и знаютъ знатоки женскаго воспитанія. Она расцвѣла совершенно, говоритъ Горяновъ про Катерину Михайловну, а между тѣмъ этотъ великолѣпный цвѣтокъ долженъ былъ оставаться въ постоянномъ одиночествѣ, тогда какъ милліоны цвѣтковъ, самыхъ незавидныхъ, безпрерывно находили себѣ любителей и обладателей. Любимая компаньонка Катеневой и ея воспитанница, о которой мы упоминали, готовилась выйти замужъ, по любви, за молодого человѣка Родищева, дружески принятаго въ генеральскомъ домѣ. Женихъ и невѣста всегда были при Катеневой, цаловались передъ нею, торопились свадьбой и тѣмъ сердили Катерину Михайловну, которая нѣсколько разъ пыталась отсрочить день брака. Пыла ли то зависть при видѣ чужого счастія, было ли то усиліе продлить неопредѣленныя наслажденія, доставляемыя одинокой, жаждущей любви дѣвицѣ видомъ влюбленной пары? Гориновъ, вернувшись въ домъ генерала, не одобрялъ такого поведенія. Скоро симптомы скуки стали рѣзче и опаснѣе. Катинька Катенева не была невинна той институтской невинностью, которая никакъ не могла бы подходить къ си пытливой, богато-развитой натурѣ,-- но все-таки она была чиста духомъ и далека отъ вредныхъ помысловъ. И вдругъ, странное дѣло, она стала думать о предметахъ, недоступныхъ дѣвицѣ въ ея положеніи, убѣгать мужчинъ, бесѣдовать лишь съ замужними женщинами. "Грусть и тоска стали замѣтны но всѣхъ ея поступкахъ. Глаза ея томились, щеки пылали, самыя движенія получили что-то странное, судорожное. Де-Лузиньянъ была такъ дряхла, что помогла соображать послѣдствій, шутила надъ моими догадками, сердилась за предположеніи, находила меня микроскопическимъ и совѣтовала не мѣшаться въ эти дѣла".
Подступая къ тончайшей сторонѣ своей задачи, именно къ дѣйствію одиночества на умную, сосредоточенную и блистательно одаренную дѣвушку, нашъ авторъ выказываетъ тактъ, совершенно достойный такого оригинальнаго дѣла. Онъ знаетъ, что пишетъ не для младенцевъ, но совсѣмъ тѣмъ, не позволяетъ себѣ ни пустой сантиментальности, ни игривыхъ стариковскихъ замѣтокъ, ни наблюденій, соприкасающихся къ области медицины. Онъ простодушно рисуетъ намъ дѣвицу, которой необходимо надо выйти замужъ, хотя бы даже не за страстно любимаго человѣка. Только одни Тирсисы стараго времени или Эрасты Чертополоховы могутъ видѣть что-нибудь неприличное въ такой задачѣ, уже потому законной, что она взята изъ ежедневнаго опыта дѣйствительности. Во время страшнѣйшаго кризиса своей тоски, Катинька признается Горинову, что къ ея молитвамъ примѣшивается горячая молитва о супружествѣ.
"Воображеніе мое вспыхнуло, говорятъ она, и породило призраки, преслѣдующіе меня безпрестанно. Я горѣла въ пламени: лея природа казалась маѣ адомъ, и а наслаждалась гноимъ мученіемъ, и я, какъ подруга ангела тьмы, желала плавать въ огненной его атмосферѣ. Воображеніе мое усиливало свое могущество во время сна Я чувствовала раздраженіе и боялась даже постели. Всю ночь бродила я но садамъ и, освѣженная воздухомъ, возвращалась къ утру въ мою спальню, гдѣ забывалась легкимъ сномъ на два и на три часа... Когда я одержала надъ собой побѣду по поводу Долинскаго, я предалась самонадѣянности. "Когда я забыла Долинскаго", думала я. "то кто же въ состоянія растревожить мое сердце?" Я не знала, что любовь и желанія различны, я думала, что въ одной только любви могутъ онѣ возраждаться; но и ошиблась: желанія дѣйствуютъ безъ любви. Взявъ на свои руки Настиньку и ея жениха, я прежде любовалась ихъ ласками, я играла, и порхала какъ безсмысленная Фалена возлѣ огня. Прикосновенія, пожатія руки, мнѣ сначала казалась неприличными, поцалуи еще болѣе... Я смотрѣла, досадовала, но запретныя слова замирали на губахъ моихъ, и таяла отъ неизвѣстнаго мнѣ наслажденія. Что не приходило мнѣ въ голову при заманчивыхъ мечтахъ моихъ, чего не скликали ко мнѣ воспоминанія? Я не теряла ни малѣйшаго слова изъ разговора влюбленныхъ, ни одного движенія,-- и не смотря на мой характеръ, который любитъ повелѣвать, помогла я не любоваться страдательнымъ положеніемъ Настиньки, ея послушаніемъ, какимъ-то усладительнымъ терпѣніемъ, способностью переносить докучливость своего жениха, полной преданностью его прихотливой волѣ... Мой умъ начинаетъ разстрояваться, я боюсь мужчинъ, взглядъ на нихъ заставляетъ меня трепетать всѣми членами... Цѣломудренная еще тѣломъ, но развращенная душою, и готова утратить все при первомъ удобномъ случаѣ".