Давно уже мы, драгоцѣнный мой читатель, не видались съ двумя дамами величественной осанки, о которыхъ пойдетъ рѣчь въ этой статейкѣ! Что жь дѣлать! съ сокрушоннымъ сердцемъ сознаюсь, что все это время чуждался элегантнаго общества, а болѣе рѣзвился на увеселительныхъ вечерахъ и встрѣчалъ праздникъ красныя весны въ различныхъ загородныхъ пріютахъ, въ родѣ извѣстнаго тебѣ Мадагаскара на петергофской дорогѣ. Одинъ только разъ, за послѣдніе мѣсяцы, удостоился я узрѣть планеты нашего блестящаго горизонта и хотя не утонулъ въ ихъ лучахъ, но былъ обожженъ ими. Такъ какъ теперь литературныя чтенія въ большой модѣ, то меня нѣкія дамы убѣдили прочесть кое-что въ пользу двухъ бѣдныхъ семействъ, изъ коихъ одно нуждалось въ каретѣ на плоскихъ рессорахъ, а другое (famille infortunée) не имѣло денегъ даже для найма небольшой дачи въ Петергофѣ, поближе къ музыкѣ. По слабодушію, я согласился и возвѣстилъ литературное чтеніе. Мнѣ была приготовлена великолѣпная эстрада въ залѣ откупщика Тулупова, и хотя фамилія домовладѣльца была не совсѣмъ аристократическою,-- но собравшаяся къ чтенію публика поражала своимъ блескомъ. Дамы такъ и сіяли красотой, бѣлыми плечами, а еще болѣе, горделиво-нѣжными взорами,-- о мущинахъ я не могу сказать многаго, ихъ совсѣмъ завалило кринолинами, ибо, по большому стеченію публики, стулья были разставлены тѣсно. Кое гдѣ, изъ подъ волнъ кринолина, стлавшихся по стульямъ, виднѣлся безвременно-фіолетовый носъ молодого князя Бориса (совершенно подобный фіалкѣ подъ скалами) или голубые глаза иностраннаго дипломата барона Шикардо, плѣняющаго нимфъ Сѣверной Пальмиры. На мнѣ былъ чорный фракъ съ бѣлымъ галстухомъ, фуражку свою я оставилъ у швейцара, для приличія взявши на время шляпу у Симона Щелкоперова. Лекція началась и увѣнчалась блистательнымъ успѣхомъ. Дамы нашли, что содержаніе ея крайне тривіально, но такъ какъ отъ русскаго литератора ничего иного и требовать невовможно, то онѣ остались довольны. Въ одномъ только мѣстѣ лекціи, гдѣ я сказалъ, что для русской дамы за границею, малѣйшій иноземный принцъ есть магнитъ самый неотразимый,-- ропотъ пронесся по залѣ и я почувствовалъ, что вся аудиторія меня ненавидитъ глубоко. Затѣмъ всѣ разошлись, денегъ собрано было довольно, патронессы меня благодарили и только задорный поэтъ Копернаумовъ, совершенно неожиданно выползшій, подобно тучному змію, изъ за чьей-то лиловой юбки, подошолъ ко мнѣ и проговорилъ хриплымъ басомъ: "Эхъ, Иванъ! охота тебѣ соваться куда не слѣдуетъ!"
Тѣмъ дѣло и кончилось, или лучше сказать, не кончилось, потому-что оно послужило началомъ новой исторіи, которую я и буду разсказывать. На другой день послѣ чтенія, о которомъ сейчасъ говорилось, пошолъ я въ Лѣтній садъ -- я, который всегда къ нему питалъ непреоборимое отвращеніе. Вотъ, что значитъ хотя одинъ вечеръ потереться въ элегантной компаніи! Какъ бы то ни было, Лѣтній садъ показался мнѣ противнымъ, часъ моего обѣда прошолъ, львы и львицы, гулявшіе по средней алеѣ, привели мнѣ на память десятки исторій, съ ними происходившихъ,-- и я уже собирался идти домой, какъ вдругъ, въ главной аллеѣ, подобно двумъ величавымъ павамъ, или лебедямъ на царскосельскомъ прудѣ, показались и направились прямо за меня Ирина Дмитріевна, съ знаменитой пріятельницей своей, баронессой Граціей Францовной. Третьей своей подруги, Дарьи Савельевны, онѣ не взяли въ Лѣтній садъ, вѣроятно, не желая тревожить публики, которой, при встрѣчѣ съ такой плеядою, оставалось только упадать на колѣна и посыпать себѣ голову пепломъ, въ знакъ глубокаго умиленія. Какъ бы то ни было, двѣ вышерѣченныя дамы шли прямо на меня. Не желая отвѣшивать поклона, я сталъ было за статую какой-то нимфы съ циркулемъ въ рукѣ -- но и полногрудая мраморная нимфа оказалась плохою защитою. Величественныя дамы остановились около ея пьедестала и слуха моего явственно коснулась такая рѣчь, излетѣвшая изъ устъ Ирины Дмитріевны: "Полноте дурачиться, vieux satyre, выходите на дорожку, мнѣ нужно поговорить съ вами".
По ласковому тону и по имени vieux satyre, какое дано мнѣ съ той поры, какъ я началъ обработывать мое "сатирическое путешествіе по Европѣ", я неминуемо догадался, что обѣ величавыя дамы имѣютъ до меня какую-то большую надобность. Уже по первымъ рѣчамъ ихъ я замѣтилъ громадную уступчивость, мягкость, даже своего рода нѣжность. Меня даже не выбранили, когда я, по поводу какого-то вопроса о дачахъ, невѣжливо отозвался о закатѣ солнца и видѣ съ promontoire Elaguine, отъ меня не отвернулись, когда я, въ отвѣтъ на возраженія по поводу вчерашняго чтенія, объявилъ, что для меня, за границей, встрѣча съ каждой русской дамою есть сущее наказаніе. Но за то, чуть кончились предварительные разговоры и привѣтствія, Ирина Дмитріевна повелѣла мнѣ идти по алеѣ рядомъ съ ней и ея подругой, а затѣмъ, удостовѣрившись, что съ моей стороны всякая попытка улизнуть будетъ полною невозможностью, обратилась ко мнѣ съ такою рѣчью.
-- Вчера, за чтеніемъ, Мухояровъ разсказалъ мнѣ много любопытнаго про новое литературное общество. Я очень рада, что писатели помогаютъ другъ другу. Андрей Антоновичъ меня много спрашиваетъ...
-- Viconte Chicardcau, перебила Грація Францовна, только и повторялъ цѣлый вечеръ: "cent mille francs en six mois! cent mille francs en six mois!" Вы собрали очень много денегъ -- это чрезвычайно похвально.
"Ужь не желаютъ ли онѣ занять денегъ изъ литературнаго фонда?" подумалъ я въ недоумѣніи и сказалъ громко: -- хоть я и не важная птица въ этомъ почтенномъ дѣлѣ, но не премину, при свиданіи съ разными членами общества, разсказать имъ про ваше сочувствіе.
-- Да, мы сочувствуемъ, очень сочувствуемъ, отвѣчала Ирина Дмитріевна: -- и даже, вы не повѣрите, можемъ теперь же оказать обществу большую услугу...
-- Можетъ быть, вамъ пріятно будетъ пожертвовать какую нибудь сумму на пользу дѣла, которое вамъ такъ по вкусу? спросилъ я вкрадчиво и даже сконфузился.
Но конфузія была напрасна. Вообще надо дивиться тому, съ какимъ неподражаемымъ хладнокровіемъ всѣ петербургскіе леди и лорды встрѣчаютъ всякое, хотя бы въ высшей степени законное, поползновеніе на ихъ кошелекъ или бумажникъ. Ужь у нихъ должно быть въ крови на этотъ счетъ есть что нибудь особенно смѣлое. Я очень хорошо помню, какъ, во время моей неразсчетливой молодости, ужаснулъ меня визитъ моего портного, которому я что-то позадолжалъ не въ-мѣру; помню, какъ я вилялъ предъ своимъ кредиторомъ и какъ я обрадовался первой возможности съ нимъ раздѣлаться. А, въ тоже самое время жившій со мною, блистательный Гриша Чипхайлундзаевъ, которому, какъ и мнѣ, было девятнадцать лѣтъ, и который былъ въ долгахъ по шею, выбѣжалъ къ общему нашему портному, показалъ ему кукишь и съ веселымъ смѣхомъ возопилъ: "съ насъ, dear sir, сегодня взять нечего, да и долго еще ничего не возьмете!" Точно также вспоминается мнѣ исторія о томъ, какъ я, наперекоръ всѣмъ моимъ правиламъ и единственно въ видахъ добраго дѣла, отвезъ богачу, графу Андрею Антоновичу, десять экземпляровъ книжечки, изданной въ пользу семейства умершаго художника Голякова. Тогда еще я былъ неопытенъ и ждалъ отъ него, графа, какъ отъ мецената и друга художника, хорошей за нихъ платы. Но Андрей Антоновичъ взялъ книги, роздалъ ихъ своимъ знакомымъ, очень ихъ расхвалилъ, и не заплатилъ ни одной копѣйки, и что всего лучше, послѣ этой скареднѣйшей продѣлки, дружески жметъ мою руку и даже ни въ одномъ глазу не показываетъ неловкости! Да, намъ, средняго рода людямъ, далеко до этого безстрастія! Пора однако вернуться къ разсказу нашему.
-- Можетъ быть вы захотите пожертвовать что нибудь на пользу дѣла, которому такъ сочувствуете? спросилъ я Ирину Дмитріевну, и, какъ было сказано, даже сконфузился.