(History of Frederic the great by Th. Carlyle, vol. 1--5.)
I.
"Это великолѣпно, это удивительно, но это не война!" сказалъ генералъ Винуа, глядя на гусарскую бригаду лорда Кардигана, возвращавшуюся послѣ сумазбродной атаки на русскую артиллерію подъ Балаклавой. Это удивительно, это блистательно, художественно, но это не исторія! хочется сказать и намъ послѣ прочтенія послѣднихъ вышедшихъ томовъ Карлейлевой Жизни Фридриха Великаго. Пять томовъ послѣдней Карлейлевой книги, какъ безъ сомнѣнія извѣстно читателю, по заглавію обѣщаютъ намъ жизнь Фридриха Великаго, но на самомъ дѣлѣ содержатъ въ себѣ только апоѳозъ, невозможнѣйшій изъ апоѳозовъ, апоѳозъ короля Фридриха Вильгельма I. Самому даровитому историку трудно быть прозорливѣе цѣлаго свѣта, и настоящіе успѣхи науки все болѣе и болѣе опровергаютъ тѣ эксцентрическія воззрѣнія на историческія личности, къ которымъ Карлейль, на горе себѣ, слишкомъ наклоненъ. Каждый человѣкъ, уважающій науку, вѣрующій въ прогрессъ и сочувствующій мирному развитію гражданственности, не въ состояніи оставить безъ протеста историческіе взгляды знаменитаго писателя; но, даже въ самыя горячія минуты своего протеста, онъ никогда не позабудетъ о томъ дивномъ талантѣ, съ которымъ Карлейль излагаетъ идеи, вызывающія это противорѣчіе. Дѣйствительно, два послѣдніе тома Исторіи Фридриха Великаго, принятые какъ историческій романъ, или какъ голосъ адвоката, страстно убѣжденнаго въ правотѣ имъ защищаемаго подсудимаго, стоятъ зваться чудомъ искусства. Затронулъ ли Карлейля такъ незнакомый ему, холодный пріемъ публикою первыхъ томовъ его Исторіи, увлекся ли онъ оригинальною стороною данныхъ, имъ объясняемыхъ, зашевелилась ли въ его душѣ старая идея всей жизни "о поклоненіи героямъ", но, во всякомъ случаѣ, четвертаго и пятаго томовъ Исторіи Фридриха невозможно ставить рядомъ съ первыми томами. Запутанное изложеніе смѣняется сжатымъ разказомъ, туманная Фантасмагорія -- образами живыхъ лицъ, утомительная эксцентрическая Фразеологія цѣлыми эпизодами, исполненными грозы, страсти и прелести. Всякая мысль о неискренности увлеченія и о заранѣе-придуманныхъ софизмахъ исчезаетъ. Передъ такою задушевностью ошибки, передъ такою страстностью въ историческихъ симпатіяхъ, недостойнымъ подозрѣніямъ нѣтъ мѣста. "Не смѣйтесь надъ человѣкомъ, кидающимся на позолоченый грошъ, говоритъ самъ Карлейль въ одномъ изъ прежнихъ этюдовъ: въ этомъ грошѣ онъ поклоняется благородному металлу, и не его вина если червонецъ его воображенія оказывается дрянною монетой!" Апоѳозъ Фридриха Вильгельма I привелъ намъ на память эту тираду. Не раздѣляя взглядовъ историка, на всякое его доказательство припоминая по десяти несомнѣнныхъ опроверженій, мы зсе-таки не можемъ вполнѣ осудить защитника самой неудобозащищаемой личности за все осьмнадцатое столѣтіе. Только убѣжденіе всей жизни и пламенная страсть могутъ внушить страницы, передъ которыми меркнетъ художественное изложеніе самого Маколея. Только они могутъ заставить читателя, наперекоръ всѣмъ его идеямъ, уронить слезу при чтеніи разказа о послѣднихъ дняхъ и минутахъ существа, имъ описаннаго за сумазброднаго тирана! Въ словахъ нашихъ нѣтъ ни малѣйшаго преувеличенія. Слезы душили насъ при чтеніи послѣднихъ главъ пятаго тома, для которыхъ, въ художественномъ отношеніи, не пріищемъ достаточно-восторженнаго названія. Всѣ предсмертныя огорченія, предчувствія, причуды, вспышки и странности главнаго лица, помимо голоса исторіи, помимо общаго приговора, поэтическимъ ураганомъ волнуютъ душу читателя. Этотъ послѣдній объѣздъ Пруссіи, это горькое убѣжденіе въ измѣнѣ дорогихъ людей, это гордое предвидѣніе мстителя въ когда-то. угнетаемомъ сынѣ, эта борьба съ долгою болѣзнію, эти минуты ревности къ наслѣднику престола, эти эксцентрическія бесѣды съ духовникомъ и ночныя безпокойныя прогулки по пустыннымъ заламъ Потсдамскаго замка,-- такая трогательная, такая грандіозная драма, до какой рѣдко возвышались даже первоклассные художники, какъ Маколей и Прескоттъ. У Вальтеръ-Скотта, въ зенитѣ его волшебнаго дарованія, можно найдти нѣчто подобное, хотя отчасти въ другомъ родѣ. Мы говоримъ про его Іакова I, такъ презрѣннаго для историка, и такъ обворожительнаго для всякаго, кто когда-либо раскрывалъ книгу абботсфордскаго чародѣя.
Послѣ всего нами сказаннаго, совершенно выясняется невозможность говорить о послѣднемъ трудѣ Карлейля въ его общемъ значеніи. Сторона историческая и сторона художественная поперечатъ одна другой до такой степени, что сліянія между ними быть не можетъ. Читатель, когда-нибудь изучавшій разбираемаго автора, можетъ-быть не посѣтуетъ на такія колебанія и даже признаетъ ихъ законность, но для лицъ, мало знакомыхъ съ Карлейлемъ, колебанія эти покажутся нестерпимыми. Карлейль у насъ извѣстенъ не многимъ, и извѣстенъ лишь съ своей геніальной стороны, а въ русскомъ переводѣ появлялись только его мелкіе этюды, въ которыхъ онъ неподражаемъ. По принятой рутинѣ, во всякой статьѣ объ этой огромной, но еще не выясненной личности, русскій читатель будетъ искать или полнаго подтвержденія прежнихъ похвалъ или рѣзкаго имъ противорѣчія: все другое покажется ему уклончивостью, неяснымъ понятіемъ предпринятой задачи. Имѣя это въ виду, мы намѣрены, не избѣгая противорѣчій въ отзывахъ, однакоже сгруппировать ихъ такъ, чтобы выводъ происходилъ самъ собою. Поэтому прежде всего мы будемъ говорить о Карлейлѣ какъ объ историкѣ и мыслителѣ, а потомъ уже, высказавъ весь запасъ должныхъ замѣчаній, перейдемъ въ ту область, гдѣ нашъ авторъ не имѣетъ ни сверстниковъ, ни соперниковъ, гдѣ всякое не симпатическое о немъ слово будетъ простымъ свидѣтельствомъ отсутствія всякаго художественнаго такта въ цѣнителѣ.
Историко-философскія воззрѣнія Т. Карлейля у насъ довольно извѣстны, хотя никто еще изъ русскихъ писателей не представлялъ ихъ въ возможно-послѣдовательномъ разказѣ. Они перелетѣли къ намъ какъ перелетаетъ изъ края въ край все оригинальное, причудливое и питающее собою тысячи плагіаристовъ. Одна идея забрела въ модный романъ и дала ему субстанціальность, другая пріютилась въ ежедневной газетѣ, третья мелькнула въ предисловіи къ ученому сочиненію, слѣдующая за тѣмъ принесла славу рецензенту, повидимому самому враждебному теоріямъ Карлейля. Самъ знаменитый эксцентрикъ никогда не высказывалъ своихъ теорій съ особенною послѣдовательностію, часто противорѣчилъ имъ въ подробностяхъ и даже путалъ читателя страннымъ ихъ изложеніемъ, скрываясь за своихъ Фантастическихъ друзей (профессора Зауэртейга и доктора Тейфельсдрека), чуть требовалось провести мысль уже слишкомъ причудливую. Наибольшей серіозности надо искать въ книгѣ Карлейля Сарторъ Резартусъ, въ его Фантасмагорической исторіи Французской революціи, въ лекціяхъ о поклоненіи героизму (Hero-Worship), наконецъ въ только-что начавшейся Исторіи Фридриха Великаго. Мы знаемъ, что сводъ, представляемый нами читателю, будетъ весьма неполонъ, потому что задача трудна и ей мѣшаютъ нѣкоторыя обстоятельства, не зависящія ни отъ редакціи журнала печатающаго, ни отъ пера, пишущаго эти строки.
Нашъ міръ, говоритъ Карлейль, есть мѣсто горькаго труда и безконечной борьбы съ житейскою неправдой,-- одни дураки и корыстные слуги своего чрева усиливаются представить его какою-то ареной тихаго преуспѣянія и земныхъ радостей, хотя бы предстоящихъ и будущимъ поколѣніямъ. Человѣкъ -- не что иное какъ жалкое, хилое, грязное созданіе, животное, погрязшее въ тинѣ себялюбія, обмана, нравственной вялости. Хаосъ окружаетъ его со всѣхъ сторонъ, онъ вышелъ изъ хаоса и постоянно стремится къ нему, все-таки питая безсознательный ужасъ къ хаосу. Для собственнаго успокоенія и нѣкотораго противодѣйствія ужасамъ и лжи, его окружившимъ, человѣкъ силится увѣрить себя и другихъ, что разумъ его необыкновенно ясенъ, что дѣятельность его плодотворна подобно солнцу, что родники чего-то великаго ключомъ бьютъ въ груди человѣка, что его цѣль въ жизни -- работать весьма не много, болтать чрезвычайно много и пожинать всякаго рода радости. Такое самообольщеніе чистый вздоръ. Разумъ человѣка не ясенъ и шатокъ, на одного плодотворнаго дѣятеля въ средѣ людской приходятся тысячи, милліоны служителей мрака; поступательное движеніе человѣчества, которымъ мы гордимся, есть можетъ-быть безпокойные повороты больнаго въ своей постели, повороты больнаго, указанные еще Дантомъ. Родники великихъ помысловъ въ груди человѣка -- одно самообольщеніе; радости, къ которымъ предназначенъ смертный,-- яблоки съ береговъ Мертваго Моря, внутри которыхъ не сладкій сокъ, а какая-то смрадная пыль и ничего болѣе {Не ручаемся навѣрное, растутъ ли у Мертваго моря подобныя яблоки; но у Карлейля, какъ извѣстно, своя натуральная исторія.}. Изображенія эти не очень лестны, но горько ошибется тотъ, кто, основываясь на нихъ, почтетъ себя въ правѣ презирать и позорить человѣка. Или намъ противенъ ребенокъ, безпомощно потерявшійся въ лѣсу, между болотъ, проваловъ и блудящихъ огней, или мы не чувствуемъ жалости къ ночной бабочкѣ, опалившей свои крылья у свѣчки? Но не изъ одного состраданія скорбимъ мы о человѣкѣ. Есть въ немъ и лучшее начало, есть для него идея, которой онъ неукоснительно служитъ, даже въ самыя злыя эпохи своего неразумія. Идея эта -- безсознательное поклоненіе силѣ правды, поклоненіе, вложенное въ человѣка его Создателемъ. Какъ утопающій простираетъ свои измученныя руки ко всякому подобію опоры, такъ человѣческое общество, погруженное въ свою родную пучину лжи и анархіи, судорожно тянется ко всему, что обѣщаетъ ему спасеніе отъ того и другаго. И на благо человѣка, для спасенія нашихъ обществъ, Провидѣніе время отъ времени выдвигаетъ впередъ людей, сосредоточившихъ въ себѣ начало силы и правды. Эти люди -- герои, анти-анархи по своему призванію, вожди человѣчества, руководители его среди безотрадной пустыни. Иные изъ этихъ героевъ -- цари и властители, другіе -- частные люди, мыслители, третьи -- мученики за правду. Имена ихъ извѣстны всякому: это Одинъ, это Карлъ Великій, Лютеръ, Оливеръ Кромвелль, это Магометъ, изъ хаоса создавшій религію и царства, это Гете, водворившій гармонію въ милліонахъ смутныхъ умовъ цѣлаго поколѣнія, это Самуилъ Джонсонъ, внесшій честность и чистоту въ развратное общество его времени, до конца боровшійся съ нуждою, ложью, духомъ тьмы, и оставшійся побѣдителемъ. Героизмъ и антианархическое начало въ человѣкѣ велики не по одной сферѣ ихъ дѣйствія; при самой скромной жизненной дѣйствительности можно быть героемъ, какъ былъ героемъ какой-нибудь Вальтеръ-Скоттъ, убившій себя работой для того чтобы расплатиться съ кредиторами, которымъ поручился за своего друга, или докторъ Франсія, положившій всѣ свои душевныя силы на то чтобы водворить порядокъ въ безобразной республикѣ, въ никому неизвѣстномъ уголкѣ Южной Америки {Слава доктора Франсіи, превознесеннаго нашимъ авторомъ, еще подлежитъ большому сомнѣнію; по многимъ свидѣтельствамъ, то былъ человѣкъ жестокій и капризный, хотя хорошій администраторъ.}. Великою стезей свѣта ознаменовывается появленіе каждаго героя въ нашемъ обществѣ; чтить этихъ героевъ долгъ всякаго отдѣльнаго человѣка, прославлять и истолковывать ихъ дѣянія -- долгъ историка, разумѣющаго свое назначеніе. Но до сихъ поръ никогда историки не выполняли и не выполняютъ своего призванія: холодно проходятъ они, въ своемъ глупомъ величіи, мимо людей, бывшихъ истинными вождями человѣчества, а прилѣпляются къ какимъ-нибудь лже-героямъ въ красивомъ нарядѣ, съ преогромною саблей на боку, или съ безплодною Фразой въ устахъ, или анархическими стремленіями въ сердцѣ. Историкамъ, старымъ и современнымъ, нужны болѣе всего безплодныя бойни людей въ сраженіяхъ, массы безумнаго народа, волнующіяся туда и сюда въ анархической горячкѣ, государственныя потрясенія и хаосъ съ ними неразлучный. Они служатъ призракамъ, поклоняются дыму и праху и словамъ, оставляя безъ вниманія истинную сущность вещей и яркую стезю свѣта, ироведенную въ здѣшнемъ хаосѣ дѣятельностію героевъ, ведущихъ человѣчество. Истинный историкъ обязанъ противодѣйствовать лжеисторикамъ всѣми средствами, и отрицаясь лжи въ исторіи, подобно Діогену, всюду искать одного человѣка.
Не слѣдуетъ заключать изъ всего вышесказаннаго, чтобы жизнь всякаго истиннаго вождя человѣчества должна заключаться въ полной свободѣ ломать свѣтъ по произволу и совершать свой благотворный путь посреди раболѣпныхъ изъявленій восторга со стороны покорнаго человѣчества. Героизмъ душевный обязываете, и горе вождю великихъ способностей, уклоняющемуся отъ выполненія обязательствъ своихъ передъ слабыми собратіями. Горе ему, если онъ обратитъ ихъ повиновеніе въ орудіе своихъ корыстныхъ цѣлей; горе ему, если онъ отступитъ отъ необходимости принять мученическій вѣнецъ за свои убѣжденія; горе ему, если онъ посмотритъ на жизнь какъ на источникъ радостей или на поле для своего возвышенія! Герой настоящій -- всегда труженикъ. Онъ долженъ быть похожъ на того индѣйскаго брамина, который увѣрялъ, что носитъ въ животѣ достаточно пламени для сожженія всѣхъ грѣховъ человѣчества. Его высшее званіе -- слуга людей. Онъ первый рабочій на поденномъ трудѣ своихъ согражданъ, первый мститель за неправду, первый восторженный цѣнитель всего благаго. Если герой -- царь, то ему нѣтъ покоя, пока хоть одинъ изъ его подданныхъ голодаетъ; если онъ мыслитель, ему нѣтъ отдыха, покуда хоть одна ложь считается не ложью. Изъ этого ясно, что дѣятельность его не терпитъ остановокъ, что онъ вѣчно стремится къ недостижимому идеалу. Если онъ разъ уклонился отъ избраннаго пути, онъ уже согрѣшилъ, если онъ разъ поставилъ свое личное я превыше интересовъ общихъ, онъ уже не герой, а служитель мрака. Измѣнивъ героическому призванію, онъ примыкаетъ къ безчисленной когортѣ псевдо-героевъ, которымъ къ сожалѣнію человѣкъ всегда готовъ покланяться, но которыхъ должно казнить и изобличать перо каждаго историка.
Псевдогероизмъ и бѣдствія, имъ пораждаемыя, неисчислимы. Отъ Лудовика XIV, сказавшаго l'état, c'est moi, и раззорившаго родину для потѣхи своего властолюбія и сластолюбія, до демагоговъ Французской революціи, влекшихъ за собою пьяныя толпы народа на всякое неистовство, всѣ ступени преобладанія надъ людьми наполнены группами ложныхъ героевъ. Нѣкоторые изъ нихъ, напримѣръ Французскіе писатели конца XVIII столѣтія, имѣютъ еще свое значеніе, какъ разрушители зла, не ими причиненнаго; но идеи положительной правды и анти-анархическаго принципа вы въ нихъ не отыщете. Большая ихъ часть -- представители своеволія и мрака, волканы извергающіе грязь, палачи посланные Промысломъ, но все-таки палачи, то-есть созданія, отъ прикосновенія которыхъ порядочный человѣкъ отстраняется съ негодованіемъ. Менѣе чудовищны, но не менѣе вредны нсевдо-герои, ставящіе слово выше дѣла, призракъ выше дѣйствительности, честолюбіе выше человѣколюбія. Таковы вообще ораторы, бюрократы и хитроумные политики, дипломаты и газетчики, ласкатели народныхъ страстей и проводники безплодно-завоевательныхъ плановъ. Дѣятельность многихъ псевдо-героевъ вредна только въ отношеніи къ жизни частныхъ людей, нравы которыхъ растлѣваются чрезъ вліяніе ложнаго вождя, ими избраннаго; но когда псевдо-герой, то-есть представитель лжи, ведетъ за собой цѣлое общество,-- безпредѣльны гибельныя послѣдствія, имъ причиняемыя. Цѣлыя государства повергаются въ океанъ всякой неправды, въ пучину призраковъ и преступленія, а за тяжкою болѣзнію политическаго организма слѣдуетъ или окончательное его разложеніе или кровавые катаклизмы съ полнымъ разгаромъ анархіи. Ложь никогда не остается безъ наказанія, и общество, покоряющееся лжи, должно вѣдать, что за годами гнилаго спокойствія, вѣрнѣе смерти, неизбѣжно, неминуемо, слѣдуютъ года тяжкихъ переворотовъ.
Здѣсь мы остановимся. Общій сводъ главнѣйшихъ положеній Карлейля приведенъ нами съ достаточною полнотой, хотя безъ мастерства въ изложеніи, которое дало этому писателю европейскую славу. Теперь мы можемъ оглянуться назадъ и произвести безпристрастную оцѣнку идеямъ, сейчасъ высказаннымъ. Въ частностяхъ своихъ онѣ имѣютъ несомнѣнную цѣну, какъ противодѣйствіе утопіямъ и моральной распущенности нашего поколѣнія, но взятыя въ сложности, какъ путеводная нить для историка, онѣ ведутъ къ пагубнымъ заблужденіямъ. Только личный характеръ Карлейля, съ его безукоризненною честностью, да еще то обстоятельство, что его теоріи появились въ свободной Великобританіи, устраняютъ предположеніе въ дурныхъ побужденіяхъ со стороны создателя теоріи. Явись она въ современной Франціи, вся Европа признала бы ее апологіей цезаризма, корыстнымъ восхваленіемъ существующихъ золъ и поводомъ къ злу дальнѣйшему. Patrie и Constitutionnel, какъ политическіе органы, Кассаньякъ и Лагерроньеръ, какъ публицисты, не могли бы дозволить себѣ большаго преклоненія передъ владычествомъ силы, большихъ одобреній власти, ничѣмъ не гарантирующей общество, большаго презрѣнія къ политической иниціативѣ управляемыхъ личностей, большихъ насмѣшекъ надъ либеральными стремленіями общества. При всей своей эксцентричности и самостоятельности многихъ подробностей, доктрина Карлейля далеко не новость; главныя ея основанія находятся въ трудахъ Гоббеса, за много лѣтъ назадъ проповѣдывавшаго, что нормальное стремленіе человѣческихъ обществъ есть стремленіе къ распрѣ и анархіи, отъ которыхъ единственное спасеніе -- неограниченный произволъ людей, стоящихъ во главѣ государства.
Прославляя произволъ въ мірѣ политическомъ, историческая доктрина Карлейля поощряетъ необузданный произволъ и въ воззрѣніяхъ каждаго историческаго писателя. При полномъ презрѣніи къ выводамъ предшествовавшихъ мыслителей, при разладѣ съ каждымъ научнымъ авторитетомъ (разладѣ, возведенномъ въ принципъ и требуемомъ во что бы ни стало), и Карлейль, и всякій писатель, усвоившій себѣ его теоріи, какъ бы обязываются быть проницательнѣе всего свѣта, всѣхъ представителей науки, a priori уже заклейменныхъ именами лжецовъ и служителей мрака. Всякое историческое обобщеніе для нихъ не пособіе, а преграда, которую слѣдуетъ разрушить. По ихъ понятіямъ, историкъ долженъ забывать все сдѣланное другими ранѣе его. Томы Прескотта, Мотлея и Маколея, историковъ, зараженныхъ теоріей призраковъ,-- ничто передъ малѣйшимъ анекдотцемъ изъ-подъ пера современника, передъ частнымъ письмомъ, передъ запыленною хроникой, кидающими нелживый свѣтъ на изучаемыя событія. Но тутъ-то и оказывается ясно, къ какому произволу ведутъ такія теоріи, особенно въ столь смутномъ дѣлѣ, какъ характеристика героевъ и псевдо-героевъ. Гдѣ критеріумъ для оцѣнки первыхъ и послѣднихъ? Нѣтъ изверга, у котораго бы не было поклонниковъ, нѣтъ великаго человѣка, котораго бы не хулили; если для насъ анекдотецъ и письмо неизвѣстнаго современника дороже оцѣнки общей выведенной изъ соображенія всѣхъ данныхъ, то наша отвѣтственность становится ужасна. Въ прославленіе Марата отыщутся нѣсколько задушевныхъ, искреннѣйшихъ свидѣтелей; про Фридриха Великаго, его враги оставили намъ свѣдѣнія, отъ которыхъ волоса дыбомъ становятся. Шахъ-Надиръ, передъ въѣздомъ котораго въ покоренный городъ по улицамъ становились пирамиды отрубленныхъ головъ, какъ пріятное украшеніе, былъ совершеннымъ анти-анархистомъ; очень вѣроятно, что его подданные были проникнуты духомъ повиновенія, и что иные поэты прославляли его отъ чистаго сердца; но изъ этого еще далеко не слѣдуетъ, чтобы подданнымъ шаха было хорошо жить, и что они не имѣли бы основаній предпочесть иного служителя мрака такому анти-анархисту. Послѣдняя книга Карлейля яснѣе всѣхъ другихъ его сочиненій показываетъ, до какого произвола способенъ доходить онъ въ своихъ оцѣнкахъ. Совершая свой апоѳозъ короля Фридриха I, нашъ авторъ нѣсколько разъ касается личности Петра Великаго, и почти всегда касается ея въ жесткихъ, насмѣшливыхъ, самыхъ не симпатическихъ выраженіяхъ. Петръ Великій, какъ понимаютъ его всѣ историки Россіи и Европы, есть по преимуществу герой Карлейля, вѣчный врагъ хаоса, первый рабочій на тронѣ, вожатый человѣчества, анти-анархистъ и все что хотите. Сумрачныя стороны характера Пеіра и крутыя мѣры въ исполненіи его реформъ не могли бы, кажется, поперечить удивленію Карлейля, весьма снисходительнаго не только къ Фридриху I, при которомъ тысячи солдатъ умирали подъ палкою, но даже къ мусульманскимъ Фанатикамъ-завоевателямъ. На основаніи какихъ же данныхъ нашъ историкъ рѣшается унижать Петра, за которымъ предшествовавшіе авторитеты науки (сыны мрака и призраковъ) утвердили прозвище Великаго? На основаніи шутливыхъ записокъ маркграфини Байрейтской, нѣсколькихъ придворныхъ анекдотцевъ и одного архискандалезнаго разказа, источникъ котораго даже не обозначенъ съ ясностію! Если въ такія крайности можетъ впадать историкъ съ геніальными способностями, то чего же можно ожидать отъ настоящихъ и будущихъ адептовъ его исторической доктрины?