О томъ, на сколько идеи Карлейля перечатъ всему что намъ дорого въ мірѣ прогресса и гражданственности, на сколько онѣ содержатъ въ себѣ благотворной правды, и на сколько убійственной лжи,-- говорить мы считаемъ лишнимъ. Желающимъ поближе ознакомиться съ этою стороной дѣла, мы совѣтуемъ заглянуть въ Эдинбургское Обозрѣніе и другіе англійскіе журналы 1859 и 1860 годовъ. Тамъ они найдутъ рядъ рецензій крайне строгихъ, не нуждающихся въ дополненіяхъ, которымъ наконецъ и предѣлы этюда нашего полагаютъ препятствіе. Итакъ, вмѣсто того чтобы продолжать дальнѣйшее обсужденіе историческихъ теорій Карлейля, постараемся указать на ихъ воплощеніе въ его послѣдней книгѣ, и потомъ, покончивъ съ областью исторіи, обратимся къ области историческаго романа, въ которой, какъ мы уже сказали, Карлейль не имѣетъ себѣ равнаго.
II.
Про русскаго писателя Кайданова говорили, что въ его исторіи всякій государь, восходя на тронъ, застаетъ свое царство въ прегнусномъ видѣ, и, умирая, оставляетъ его на вершинѣ благополучія, что однакоже не мѣшаетъ преемнику того же царя найдти государство опять въ гнусномъ видѣ и опять-таки возвести его на вершину величія. Хотя почтенный г. Кайдановъ по всей вѣроятности ничего не слыхалъ о доктринѣ поклоненія героямъ (Hero-Worship), и хотя талантъ его относится къ дарованію Карлейля какъ капля прѣсной воды къ соленому океану, но между его наивною манерой и крайностями герое-поклонниковъ имѣется нѣчто общее. При безвѣріи въ инстинкты самой жизни, при стремленіи видѣть во всякомъ человѣческомъ обществѣ царство лжи и анархіи, историку поневолѣ приходится хвататься за отдѣльныя выдающіяся личности и повременамъ восклицать вмѣстѣ съ Байрономъ: "героя мнѣ нужно, героя, во что бы ни стало!" Задача Карлейля, въ его послѣдней книгѣ, усложняется еще тѣмъ, что историкъ открыто заявляетъ свое презрѣніе къ цѣлому столѣтію, въ теченіи котораго имѣетъ происходить все имъ разказываемое. "XVIII столѣтіе, говоритъ нашъ историкъ, для меня не очень любезно, о томъ всѣ знаютъ. Нечего о немъ и говорить, и помнить его нечего безъ особенной надобности. Жалкое, мотоватое, злостно-банкротское столѣтіе, напослѣдокъ дошедшее до того, что въ карманѣ его не осталось настоящаго гроша, между тѣмъ какъ лавочники и поставщики отказались принимать его ложь и лицемѣріе въ уплату вмѣсто денегъ... Для меня во всемъ этомъ столѣтіи нѣтъ ничего великаго, кромѣ этого великаго, всеобщаго самоубійства, нареченнаго Французскою революціей, самоубійства, которымъ столѣтіе заключило свою недостойную жизнь, запаливъ огнемъ и себя, и свое старое жилище, разсыпавшись въ пламени и волканическихъ взрывахъ по весьма памятному и замѣчательному способу. И людьми было бѣдно это полоумное, сомнамбулистическое столѣтіе, говоритъ мой другъ Зауэртейгъ; все небольшое количество дѣла, имъ сдѣланнаго, олицетворено въ Фридрихѣ, все малое количество мысли, имъ придуманное, зовется Вольтеромъ. Въ этихъ двухъ людяхъ, за неимѣніемъ лучшихъ, проявились намъ два оригинальныхъ человѣка за все столѣтіе... Все остальное, поистинѣ, должно исчезнуть и пропасть, потому что все остальное -- толпа эфемерныхъ явленій, ѣдоковъ своего времени, глашатаевъ довольно сносной болтовни съ чужаго голоса... {Въ томъ числѣ Петръ Великій, Мальборо, Карлъ II, Вашингтонъ, лордъ Чатамъ и Фоксъ, основательно замѣчаетъ Эдинбуріское Обозрѣніе да еще Шиллеръ, Гете, Мирабо, Лессингъ и Джонсонъ, которыхъ самъ же Карлейль звалъ вождями человѣчества!}"
Повидимому задача очень проста и никакого вышеупомянутаго нами ея усложненія быть не можетъ. Фридрихъ Великій признается однимъ изъ двухъ, довольно плохихъ, но единственныхъ героевъ крайне-плохаго столѣтія. Ни Вашингтонъ, ни Петръ Великій, ни лордъ Чатамъ, ни артиллерійскій поручикъ Бонапартъ, ни другіе дѣятели вѣка, даже въ свое время воспѣтые Карлейлемъ, не удостоены, подобнаго признанія. Стало-быть, особеннаго обилія героевъ намъ бояться нечего. Но тутъ-то и совершается историческій Фокусъ, напоминающій собою государства Кайданова, постоянно достающіяся властителямъ въ прегнусномъ видѣ и возводимыя ими на верхъ величія. Разказывая намъ о судьбахъ до-Фридриховой Пруссіи, а потомъ о дѣтствѣ и юношествѣ Фридриха Великаго, Карлейль совершенно неожиданно открываетъ, что храбрые люди жили до Агамемнона, что до появленія въ свѣтъ единственнаго героя Пруссіи, существовало въ этомъ небольшомъ уголкѣ Европы другое созданіе со всѣми признаками героизма, съ душой поэтическою, ищущею риѳмическаго смысла въ жизненной неурядицѣ, съ понятіями, пригодными для вождей человѣчества, существо, отмѣченное перстомъ Создателя, но непонятое и оклеветанное безумными историками. "То былъ дикій человѣкъ, но человѣкъ настоящій, правдивый какъ старыя скалы и съ страшнымъ волканическимъ огнемъ души въ придачу. Въ него вложена божественная идея дѣйствительности, призраки и ложь для него ненавистнѣе чѣмъ для кого-либо... Правосудный человѣкъ, неспособный кого-нибудь обидѣть напрасно, правосудный человѣкъ, говорю я, да еще правдивый и безстрашный... Онъ былъ король, исполненный произвола. Но большая доля его arbitrium и неограниченной воли совпадала съ произволомъ Воли Предвѣчной... За исключеніемъ Самуила Джонсона, не было въ ту эпоху человѣка по правдивости равнаго королю Фридриху Вильгельму I. То былъ человѣкъ полный раздражительной, нѣжной чувствительности, хотя онъ былъ грубъ и косматъ кожей... Я признаюсь, для меня велика цѣна такого существа въ такую скорбную эпоху..."
Такими-то чертами обозначается передъ нами отецъ Фридриха Великаго, самый невозможнѣйшій изъ всѣхъ героевъ Карлейля. До послѣдней страницы пятаго тома, кончающейся, какъ извѣстно, восшествіемъ на престолъ настоящаго героя повѣсти,-- и самъ герой и все его окружающее, неумолимо приносится въ жертву полубогу, вызванному изъ мрака эксцентрическимъ историкомъ. Начавъ свое дѣло съ нѣкоторымъ колебаніемъ, Карлейль весь отдается ему съ полною и безмѣрною страстью. Человѣкъ, защищающій свою жизнь противъ неправеднаго приговора, не станетъ защищать ее съ большею горячностью, чѣмъ Карлейль защищаетъ своего идола. Всѣ средства, отъ диѳирамба, горящаго поэтическимъ пламенемъ, до мизернѣйшей казуистики придворнаго хвалителя, пущены въ дѣло. Всѣ историки противоположнаго мнѣнія обруганы съ ожесточеніемъ, всѣ архивы анекдотовъ и сплетенъ перевернулись вверхъ дномъ для открытія какой-нибудь похвальной черты въ королѣ, за которымъ потомство утвердило не добрую славу. Самыя вопіющія дѣла разказаны небрежно, смягчены шуткою, отнесены или къ болѣзни, или къ "поэтической сторонѣ" права, или къ вѣроломству окружающихъ; въ замѣнъ того, при разказѣ о какомъ-нибудь, хотя бы незначительномъ, но кидающемъ хорошій свѣтъ на героя событіи (а въ томъ, что отецъ Фридриха Великаго, въ промежуткахъ пьянства и неразумія бывалъ честнымъ человѣкомъ, ни одинъ историкъ не сомнѣвался), Карлейль истинно одушевляется, и благодаря своему огромному дарованію, набрасываетъ страницы не только удивительныя по изложенію, но неодолимо увлекающія читателя въ міръ исторической неправды, такъ вдохновенно изображенной.
Здѣсь не мѣсто въ подробности опровергать выводы Карлейля о значеніи короля Фридриха Вильгельма. Предѣлы статьи понуждаютъ насъ остановиться лишь на нѣсколькихъ пунктахъ процесса, самыхъ важнѣйшихъ. Первый пунктъ, по нашему мнѣнію, заключается въ томъ, основательны ли взгляды Карлейля на своего героя, какъ короля и администратора; второй же въ томъ, основателенъ ли взглядъ Карлейля на Фридриха какъ на отца и семьянина. Мы знаемъ хорошо, что, даже покончивъ съ этими пунктами, мы далеко не исчерпаемъ данныхъ, представленныхъ намъ знаменитымъ историкомъ, но надѣемся, что возможно-ясное изложеніе хотя двухъ спорныхъ вопросовъ можетъ до нѣкоторой степени пояснить тяжбу, поднятую современнымъ врагомъ историковъ противъ заключенія всѣхъ его писателей-предшественниковъ.
Имя короля Фридриха Вильгельма I до сей поры не безъ уваженія произносится въ Пруссіи, и сами историки, которыхъ Карлейль клеймитъ такъ нещадно {Безпредѣльное презрѣніе, выражаемое Карлейлемъ по поводу прусскихъ историковъ, касавшихся временъ Фридриха Великаго, не имѣетъ никакого основанія. Онъ зоветъ ихъ "жалкими неграми, лишенными своего господина, темно-хаотическими болтунами; ихъ книги не что иное, какъ груды напечатанной чепухи и горы негоднаго хлама." Оно едва ли такъ. Труды Ранке хорошо извѣстны. Бухгольцъ тяжелый для чтенія, полонъ добросовѣстности, а Исторія Пруссіи Фойгта заслуживаетъ особенной похвалы. Что до жизни Фридриха Великаго, то мы сомнѣваемся, чтобы можно было кому-нибудь найдти болѣе дѣльныхъ и обработанныхъ матеріяловъ по этой части. Назовемъ труды Ранке, Ферстера и Фезе, да сочиненія самого Фридриха Вильгельма, превосходно изданныя докторомъ Прейсомъ. ( Эдинбург. Обозр., окт. 1859 г.)}, вовсе не вмѣняютъ себѣ въ обязанность позорить его передъ потомствомъ болѣе нежели онъ самъ того заслуживаетъ. Гибельные слѣды тяжкаго гнета совсѣмъ изгладились; въ памяти народной живетъ лишь образъ сердитаго чудака, не воевавшаго въ ту пору, когда вся Европа рѣзалась, и не мотавшаго денегъ въ періодъ общаго мотовства и банкротства. Прусакъ простолюдинъ помнитъ, что этотъ сердитый и не трезвый чудакъ родилъ великаго Фрица, а изъ дурныхъ дѣлъ чудака хранитъ онъ въ своей памяти лишь нещадные рекрутскіе наборы, да звѣрское обращеніе съ тѣмъ же самымъ великимъ Фрицомъ. Остальное забыто. Историки, ненавистные Карлейлю, болѣе памятливы на доброе. Они говорятъ, что старый король подготовилъ сыну хорошую армію, украсилъ Берлинъ, хотя съ жестокими притѣсненіями для его жителей, поселилъ на своихъ земляхъ 20.000 протестантовъ, гонимыхъ въ Тиролѣ, и возвысилъ политическое значеніе Прусскаго государства. Таковы несомнѣнныя заслуги короля Фридриха I какъ администратора. Но Карлейль ими не довольствуется. Карлейлевъ Фридрихъ 1 создалъ Пруссію изъ хаоса. Съ помощію волканическаго огня правды, въ немъ заключеннаго, онъ истребилъ злыя сѣмена злаго вѣка въ своемъ государствѣ. Изъ песчаныхъ пустынь создалъ онъ плодоносныя области, изъ толпы сыновъ мрака -- ревностныхъ исполнителей на свои свѣтлыя предначертанія. Его Фронтовое безуміе и страсть къ гренадерамъ высокаго роста были признаками души поэтической и пророческой: онъ зналъ, что сыну его понадобится много военной силы. Подъ черствою оболочкой онъ заключалъ всѣ способности героя и вождя человѣчества. Его деспотическія наклонности и презрѣніе ко всему, что походило на науку, имѣли корнемъ ненависть къ празднословію, къ призракамъ, къ Фразамъ, не переходящимъ въ область Фактовъ. Оттого онъ по сію пору ненавистенъ политическимъ празднословамъ, историкамъ, исполненнымъ духа партіи {Тутъ Карлейль имѣетъ въ виду знаменитый этюдъ Маколея о Фридрихѣ Великомъ, послѣдній изъ этюдовъ великаго историка въ Эдинбургскомъ Обозрѣніи. }. Всякій ударъ злобы попадаетъ въ особу Фридриха Вильгельма I, потому что эта грандіозная Фигура, какъ гигантъ между пигмеями, высится надъ всѣмъ столѣтіемъ, всегдашнею цѣлью для стрѣлъ злонамѣренности.
Выводъ остроуменъ и смѣлъ,-- но вся исторія Пруссіи есть одно опроверженіе этого вывода. Не безъ намѣренія Карлейль пытается всѣми силами поколебать довѣріе читателя къ историкамъ, своимъ предшественникамъ по избранной темѣ. Эти историки, отъ Ранке до Маколея, отъ Фезе до лорда Довера, всѣ говорятъ одно и то же. По ихъ свидѣтельству, Пруссія XVII и XVIII столѣтій никогда не была хаосомъ. При вступленіи на престолъ Фридриха I, край не нуждался ни въ какихъ анти-анархистахъ и суровыхъ вождяхъ съ волканическимъ пламенемъ въ сердцѣ. Прусскія области, еще не получившія въ политическомъ отношеніи значенія, въ послѣдствіи выпавшаго на ихъ долю, все-таки были заселены народомъ спокойнымъ, достаточнымъ, промышленнымъ, трудолюбивымъ, извѣстнымъ по всей Германіи за его честность. Прусская администрація и духъ порядка экономіи, въ ней, развитый, существовали задолго до Фридриха I. Никакая пучина мрака не грозила Пруссіи, ни отъ какой пагубной доли спасать ее не было надобности. Если уже необходимо нужно искать основателя Пруссіи, то основателемъ этимъ окажется не Фридрихъ I, а дѣдъ его Фридрихъ Вильгельмъ (такъ называемый великій курфирстъ). Онъ сплотилъ, расширилъ у укрѣпилъ свои разрозненныя области, очистилъ Померанію отъ Шведовъ, доставилъ своему государству голосъ въ совѣтахъ сильныхъ государствъ, далъ первые успѣхи его оружію и довелъ свое войско до той цифры (30.000), которая оказывалась необходимою для обезпеченія добытыхъ успѣховъ. И курфирстъ Фридрихъ Вильгельмъ не выводилъ Пруссіи изъ хаоса, но надо сознаться, что онъ, имѣя отъ роду двадцать лѣтъ, принялъ свое государство въ довольно-незавидномъ состояніи, послѣ моровой язвы, неурожаевъ, послѣ войнъ и съ новыми войнами впереди. Со всѣмъ этимъ зломъ курфирстъ справился какъ слѣдуетъ честному и умному государю, безъ волканическаго огня въ груди, но съ свѣтлою головой. При немъ развилось народное благосостояніе, города отстроились, онъ пріютилъ тысячи Французовъ, пострадавшихъ отъ Нантскаго эдикта, неусыпно покровительствовалъ земледѣлію и промышленности, и хотя, по суевѣрію своему, тратилъ большія суммы на дѣланіе золота, но въ частной своей жизни былъ скорѣе бережливъ чѣмъ расточителенъ. Сынъ его Фридрихъ, первый король Пруссіи, не имѣлъ достоинствъ отца и расшаталъ Финансы края черезъ слишкомъ большое рвеніе жить на королевскій манеръ, но ничего анархическаго онъ не внесъ въ жизнь своей родины и, умирая, оставилъ ее въ полной безопасности отъ всякаго хаоса, морей лжи и тому подобныхъ Феноменовъ.
Послѣ всѣхъ этихъ Фактовъ, подкрѣпленныхъ тысячею самыхъ уважительныхъ свидѣтельствъ, потребность въ такомъ волканическомъ героѣ, каковъ король Фридрихъ Вильгельмъ I, оказывается совершенно излишнею, а героическія дѣла косматаго исполина во многомъ кажутся не подвигами спасителя человѣковъ, а причудами необузданнаго сумасброда. Воинъ, стремительно несущійся въ бой, въ моментъ тяжкаго сраженія, возбуждаетъ въ насъ симпатію, но если человѣкъ понесется во весь опоръ, давя людей и махая саблею, для того чтобы купить фунтъ чая въ магазинѣ, мы не обидимся, коли полиція остановитъ и арестуетъ его. Фридрихъ Вильгельмъ I топталъ людей, не изъявлявшихъ ни малѣйшаго ему неповиновенія и на смерть муштровалъ государство, не проявлявшее ни малѣйшихъ анархическихъ тенденцій. Онъ сократилъ расходы, размноженные его предшественникомъ, уменьшилъ дворцовую пышность, и это было очень хорошо; но онъ довелъ скаредность до того, что члены его семейства вставали голодными изъ-за обѣда, а въ этомъ для Пруссіи особеннаго блага не оказывалось. Частная жизнь его поражала простотою, но ежедневное пьянство и возмутительная невоздержность на чужихъ обѣдахъ {Sa Majesté dina hier chez moi, пишетъ Грумковъ, mangea comme un loup, soupa de même, se soula, et s'en alla à minuit.} доказываютъ, что простота эта не могла зваться очень идиллическою. Какъ администраторъ, король былъ трудолюбивъ и строгъ, но это еще не давало ему права вѣшать чиновниковъ за растрату казенныхъ денегъ и колотить изъ своихъ рукъ всякаго человѣка, почему-либо ему не полюбившагося. Вообще на драку онъ былъ скоръ до крайности, что мы еще увидимъ, говоря о раздорахъ въ семействѣ королевскомъ. Король Фридрихъ билъ иногда кулаками, а чаще палкою,-- судей, генераловъ, солдатъ, придворныхъ служителей, женщинъ и гражданъ. На ученьи онъ избилъ офицера, который послѣ оскорбленія вынулъ пистолетъ и застрѣлился передъ Фронтомъ. Отъ пьянства онъ бывалъ часто боленъ, и въ запискахъ современниковъ отъ времени до времени встрѣчается Фраза: "королю гораздо лучше, сегодня утромъ онъ прибилъ пажа въ своей комнатѣ." Судьи уголовной палаты приговорили къ большому наказанію, за грабежъ, одного солдата, особенно любезнаго государю; король потребовалъ къ себѣ судей, билъ ихъ своеручно, и двоимъ изъ нихъ вышиби зубы!
Разъ, на берлинской улицѣ, какой-то прохожій, завидѣвъ короля издали, пустился бѣжать отъ него что было силы. Фридрихъ велѣлъ поймать его немедленно. "Зачѣмъ ты бѣжалъ отъ меня, бездѣльникъ?" былъ первый вопросъ потерявшемуся трусу. "Я испугался, ваше величество." Король принялся бить его палкой, приговаривая: "ты долженъ любить меня, любить, любить, а не пугаться, бездѣльникъ!" Ни заслуги, ни лѣта, ни близость ко двору не спасали отъ побоевъ. "Въ этой несчастной странѣ, пишетъ Мантейфель, на всякаго подданнаго глядятъ какъ на раба по рожденію." Любимецъ короля, генералъ Грумковъ, пишетъ то же: "когда-то милосердый Господь укажетъ мнѣ дверь для спасенія изъ этой проклятой галеры!"