Доходы государства не тратились на пышность; чиновники при всей своей сѣверно-германской умѣренности, почти умирали съ голоду отъ недостаточнаго содержанія; но прусскому народу тѣмъ не менѣе приходилось весьма тяжко. Его изнуряли налоги, неизбѣжные на содержаніе восьмидесятитысячнои арміи, арміи неслыханныхъ размѣровъ, если взять во вниманіе бѣдное населеніе тогдашней Пруссіи (невступно 3.000.000 жителей). Но тяжелѣе всѣхъ повинностей была военная повинность натурою. Вербовка людей производилась съ безмѣрнымъ насиліемъ, вслѣдствіе котораго цѣлыя селенія спасались за границу, и король растерялъ гораздо большее число подданныхъ нежели пріобрѣлъ чрезъ знаменитую зальцбургскую эмиграцію {Не надо забывать, что зальцбургскимъ эмигрантамъ, въ числѣ другихъ льготъ, была дана свобода отъ военной службы на долгое время. }. Партіи вербовщиковъ вторгались въ церкви, захватывали людей на рынкахъ и сельскихъ праздникахъ, а очень часто ихъ подвиги заканчивались рѣшительнымъ побоищемъ.
Въ школахъ, по краснымъ воротникамъ, можно было распознать дѣтей, купленныхъ правительствомъ у несчастныхъ родителей, для помѣщенія въ военную службу по совершеннолѣтіи. Государи небольшихъ германскихъ областей, сопредѣльныхъ Пруссіи, не отличались особливою гуманностію, но иные изъ нихъ положительно воспрещали на своей землѣ вербовку прусскаго войска, что вело къ безчисленнымъ претензіямъ и ссорамъ. Умалчиваемъ о трехтысячномъ полкѣ потсдамскихъ гренадеровъ; комическіе, но чаще безчеловѣчные Факты, къ нему относящіеся, описаны въ учебникахъ, собраніяхъ анекдотовъ и въ романахъ; ихъ знаетъ каждый, и достовѣрность ихъ не подлежитъ сомнѣнію.
Само собою разумѣется, что огромная Фридрихова армія, собранная посредствомъ насилія и по размѣрамъ своимъ несообразная съ доходами государства, могла держаться въ порядкѣ лишь помощію дисциплины самой безчеловѣчной. Денежныя средства не позволяли довольствовать ее съ изобиліемъ и ублажать наградами: оставались жестокость наказаній и вѣчный трудъ, не дававшій солдату одуматься. Гибельная, не совсѣмъ еще отжившая идея о томъ, что солдата надо ежеминутно занимать для поддержанія въ немъ повиновенія, рождена системой Фридриха Вильгельма I. Смертная казнь, шпицрутены, отрѣзаніе ушей и носа были не мертвымъ закономъ въ его арміи. Каждое ученіе сопровождалось страшными истязаніями людей, а ученья происходили съ утра до вечера. Списки больныхъ, умершихъ и дезертировъ по полкамъ, сохранившіеся до нашего времени, въ этомъ отношеніи говорятъ краснорѣчивѣе всѣхъ описаній. Чтобы положить хотя нѣкоторый предѣлъ побѣгамъ изъ рядовъ, король постановилъ, чтобы жители въ мѣстахъ расположенія каждаго полка отвѣчали за дезертировъ, но и эта мѣра не принесла ожидаемыхъ послѣдствій. Въ полкахъ происходили мятежи, солдаты стрѣляли по генераламъ и полковымъ командирамъ; одинъ разъ, въ потсдамскихъ любимыхъ войскахъ, составился заговоръ, зачинщики котораго побуждали своихъ товарищей поджечь городъ и во время пожара дезертировать цѣлыми массами.
Перейдемъ теперь къ свидѣтельству современниковъ и историковъ нашего времени о семейной жизни короля Фридриха. О томъ, что король Фридрихъ Вильгельмъ I морилъ свое семейство голодомъ и содержалъ его какъ истинный скряга, извѣстно всѣмъ историкамъ. Грубыя слова, оскорбленія всякаго рода, обязательное присутствіе на вахтпарадахъ и маневрахъ въ дождь и зной, наконецъ вѣчныя ругательства и побои, весьма жестокіе, были удѣломъ супруги и дѣтей Карлейлева героя. Разказывать о томъ, какъ Фридрихъ Вильгельмъ билъ свою дочь, принцессу Вильгельмину, какъ онъ нѣсколько разъ хотѣлъ умертвить своими руками наслѣднаго. принца, мы не станемъ: все это давно извѣстно и стоитъ внѣ всякаго опроверженія. Одно, нѣсколько комическое обстоятельство можетъ быть приведено здѣсь, болѣе въ видахъ смягченія: король имѣлъ свой довольно снисходительный взглядъ на кулакъ, палку и оплеуху. Онъ тщеславился чистотой своей супружеской жизни и отчасти былъ правъ, хотя и его черезъ двадцать пять лѣтъ послѣ брака постигло искушеніе: ему понравилась дѣвица Палневицъ, Фрейлина королевы. Не считая себя способнымъ на словесныя нѣжности, Фридрихъ Вильгельмъ поймалъ хорошенькую дѣвушку гдѣ-то на лѣстницѣ и voulait commencer le roman par la fin {Слова маркграфини Байрейтской.}, за что получилъ такой ударъ кулакомъ по лицу, что кровь хлынула у него изо рта и носа. Послѣ того фрейлина Палневицъ не подвергалась никакимъ преслѣдованіямъ, что несомнѣнно показываетъ мягкое воззрѣніе короля на рукопашную расправу.
Въ знаменитыхъ бѣдствіяхъ наслѣднаго принца, въ его процессѣ, заточеніи и тиранствахъ, надъ нимъ совершенныхъ, всего яснѣе изображается король Фридрихъ какъ семьянинъ. Кто не знаетъ этой кровавой исторіи, въ свое время волновавшей всю образованную Европу? Пояснять поведеніе короля въ этомъ дѣлѣ возможно и должно, но для оправданія его не достанетъ силъ человѣческихъ. Масса неопровержимыхъ свидѣтельствъ даетъ намъ понятіе о невыносимыхъ оскорбленіяхъ и побояхъ, вслѣдствіе которыхъ наслѣдный принцъ рѣшился бѣжать изъ Пруссіи; другія, столь же ясныя свѣдѣнія снимаютъ съ угнетеннаго юноши даже тѣнь подозрѣнія въ томъ, что онъ замышлялъ побѣгъ съ какою-нибудь вредною политическою цѣлію. Безумное насиліе надъ членами военнаго суда, безплодное увеличеніе мукъ заточенія, казнь поручика Катте передъ глазами принца, обидное недовѣріе къ личности сына, спустя долгіе года послѣ процесса -- все это засвидѣтельствовано, утверждено, вошло въ исторію. Самъ Карлейль не опровергаетъ ни одного возмутительнаго Факта по этой части, а позволяетъ себѣ лишь смягчать нѣкоторыя подробности и пытается свалить часть вины на людей, вкравшихся къ королю въ довѣренность (барона Грумкоза и Секендорфа). Этотъ послѣдній маневръ замѣченъ и отраженъ лучшими англійскими критиками, которые говорятъ очень справедливо, что, даже въ случаѣ полной основательности Карлейлевыхъ доводовъ, на короля Фридриха Вильгельма I, сверхъ обвиненій въ жестокости, падетъ обвиненіе въ самомъ презрѣнномъ неразуміи. Весь берлинскій дворъ считалъ Грумкова и Секендорфа бездѣльниками, и быть куклою въ рукахъ самыхъ извѣстныхъ бездѣльниковъ небольшая находка для человѣка съ волканическою правдивостью.
Изъ всѣхъ людей, когда-либо писавшихъ о распрѣ короля Фридриха съ наслѣднымъ принцемъ, безъ сомнѣнія, одинъ лишь Карлейль симпатизируетъ первому, и потому намъ кажется удивительнымъ, что знаменитый историкъ, усиленно хватаясь за всѣ средства защитить своего героя, упустилъ изъ виду одно соображеніе, способное конечно не оправдать, но осмыслить распрю короля съ сыномъ, имѣющую безъ него видъ безумнѣйшаго, сатанинскаго варварства. Соображеніе это, съ ясностью сказывающееся каждому внимательному читателю исторіи и современныхъ матеріяловъ, заключается въ томъ, что, терзая и преслѣдуя сына, король Фридрихъ Вильгельмъ терзалъ и преслѣдовалъ ненавистныя идеи новаго, враждебнаго ему поколѣнія. Разъ ставъ на эту точку зрѣнія, мы примѣтимъ, что весь ходъ дѣла озарится для насъ яркимъ свѣтомъ, а многіе Факты, до тѣхъ поръ казавшіеся проявленіями сумасбродства, сгруппируются въ разумной послѣдовательности. Король Фридрихъ Вильгельмъ I какъ самый ретроградный и задорный изъ представителей отживавшаго свѣта, и сынъ его, передовое лицо между новыми людьми XVIII столѣтія, были антагонистами по закону судьбы. Еслибы наслѣдный принцъ открыто заявилъ свои идеи и тенденціи -- лишеніе престола было бы его неминуемымъ удѣломъ. Онъ зналъ это и не шелъ на вѣрную гибель; но король тѣмъ не менѣе провидѣлъ въ немъ противника, и самая скрытая борьба, никогда не угасая, горѣла между единокровными. Тутъ становятся понятны и гоненіе на флейту, и штербекиттель {Такъ называлъ наслѣдный принцъ неудобную военную форму.}, и варварское наказаніе бѣдной дѣвушки, съ которою принцъ занимался музыкою. Въ сынѣ своемъ, сидящемъ за книгою, король стараго покроя видѣлъ протестъ юношей и даже принцевъ новаго поколѣнія противъ гоненія на науку; въ пристрастіи къ французскому вертопрашеству герой произвола угадывалъ пристрастіе къ идеямъ, начинавшимъ бродить по свѣту и съ особенною силою утверждавшимся во Франціи. Цѣлая политическая драма читается между строками другой драмы, совершавшейся въ Потсдамѣ, на Рейнѣ, въ Кюстринѣ, даже въ замкѣ Рейнсбергѣ. И не надо забывать, что полнаго примиренія между двумя представителями разныхъ поколѣній никогда не совершилось. За нѣсколько дней до смерти, король пришелъ въ бѣшенство, увидя, что, при входѣ наслѣднаго принца въ его комнату, придворные почтительно встали. За два года до своего восшествія на престолъ, будущій Фридрихъ Великій пишетъ къ своему другу де-Калеа: "лучше бы мнѣ питаться подаяніемъ, нежели переносить то, что я здѣсь безпрерывно переношу.... Я принужденъ смотрѣть на отца какъ на злѣйшаго врага, который наблюдаетъ за мной, выжидая своей минуты для смертнаго удара (coup de jarnac) {Смотри также переписку Фридриха съ сестрой за 1739 годъ и начало слѣдующаго.}." Карлейль пытается увѣрить насъ, что задолго до смерти короля отецъ и сынъ примирились; онъ указываетъ на то, какъ наслѣдный принцъ рыдалъ надъ трупомъ родителя, и какъ почтительно говоритъ онъ о немъ во всѣхъ своихъ послѣдующихъ сочиненіяхъ. Что сыновнее чувство но временамъ беретъ верхъ надъ злѣйшими политическими страстями, въ томъ сомнѣваться нечего. Что Фридрихъ Великій, переживъ первую свою юность, ничего не писалъ и не говорилъ худаго о своемъ отцѣ, объясняется отчасти его извѣстною снисходительностью къ врагамъ прошлаго времени ", а еще болѣе этикетомъ и условіями эпохи. Фридрихъ Великій не стѣснялъ книгопечатанія, но онъ считалъ непозволительнымъ трогать особъ своего семейства въ историческомъ сочиненіи. На этикетныхъ и полицейскихъ стѣсненіяхъ печати трудно основывать историческіе доводы.
Намъ остается перейдти къ главной цѣли нашего этюда,-- характеристикѣ короля Фридриха Вельгельма I по Карлейлю. Послѣ того, что высказано въ настоящихъ главахъ, дальнѣйшія замѣчанія безполезны; мы позволимъ себѣ лишь малое количество примѣчаній въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ художникъ преднамѣренно измѣняетъ Факты или что-либо особенно важное изъ нихъ скрываетъ. Затѣмъ мы прощаемся съ историкомъ и привѣтствуемъ художгіика-чародѣя, передъ дѣломъ котораго остается только изумляться.
III.
Въ 1713 г., умеръ первый изъ королей Пруссіи, Фридрихъ, отличавшійся неразчетливою пышностью. Онъ всю жизнь стремился къ тому, чтобы сдѣлать свой дворъ нѣкоторымъ подобіемъ версальскаго, и потративъ не мало денегъ, до нѣкоторой степени достигъ своей цѣли. Ему наслѣдовалъ человѣкъ, не любившій мотовства, на Версаль глядѣвшій безо всякаго уваженія, и французовъ называвшій не иначе какъ "Blitz-Franzosen" {"Въ моемъ королевствѣ спокойно живутъ люди, когда-то меня приговорившіе къ смерти," говаривалъ Фридрихъ Великій.}, прибавленіемъ иныхъ крѣпкихъ словечекъ. День похоронъ стараго короля былъ днемъ катаклизма для его прусскихъ версальцевъ. Проводивъ отца до могилы, Фридрихъ Вильгельмъ съ омерзѣніемъ сбросилъ обильно-кудрый Французскій парикъ, заперся въ своей комнатѣ, потребовалъ къ себѣ сановныхъ особъ съ золотыми жезлами и въ золотыхъ кафтанахъ, взглянулъ на нихъ сурово и сообщилъ, что въ ихъ дальнѣйшихъ услугахъ надобности не предвидится. Придворная сволочь тутъ же была убавлена до того, что въ дворцовыхъ комнатахъ осталось лишь восемь лакеевъ съ жалованьемъ по два талера въ мѣсяцъ; на конюшняхъ, пышныхъ какъ дворецъ, сохранено было для домашняго обихода около тридцати лошадей настоящихъ,-- а не Фантастическихъ лошадей, объясняетъ намъ историкъ, лошадей, которыхъ овесъ лежалъ на-лицо передъ ихъ мордами, а не расходился по разнымъ шталмейстерскимъ карманамъ. Затѣмъ послѣдовало сокращеніе пенсіонныхъ листовъ, административныхъ смѣтъ и прочаго. Триста тысячъ талеровъ замѣнялись пятьюдесятью тысячами, и король собственноручно вычеркивалъ иные расходы объемомъ въ полталера. "Хорошее и благотворное дѣло, замѣчаетъ Карлейль {Объемъ статьи не позволяетъ намъ дѣлать обширныхъ переводовъ изъ подлинника; въ разказѣ нашемъ мы лишь стараемся отчасти сохранять яркую, эксцентрическую манеру автора.}, благотворное не по одному денежному результату. Сбереженныя деньги значатъ кое-что, пожалуй ничего не значатъ, но сумма истребленной лжи -- кто ее измѣритъ? Мы говоримъ не о лжи слова, а о лжи рукъ, сердца, головы, вѣрнѣйшемъ признакѣ поклоненія дьяволу, о той лжи, которая тихо, какъ гниль, забирается въ сердце государствъ и даже находитъ себѣ дураковъ-хвалителей. Вотъ эту-то ложь истреблять обязанъ всякій человѣкъ, и особенно всякій властитель человѣковъ. О безумной скаредности новаго короля много говорили сановники и короли Европы, покачивая париками, но Фридрихъ Вильгельмъ I, не смущаясь ихъ неодобреніемъ, неуклонно обдѣлывалъ Пруссію по своему образу и подобію, обдѣлывалъ ее въ такое трудящееся, разчетливое, строгое и спартанское государство, какимъ еще никогда не правили короли того времени. Европейскимъ болтунамъ было на что полюбоваться по этой части. Фридрихъ Вильгельмъ могъ назваться дикимъ сыномъ природы посреди подрумяненнаго міра, королемъ изъ медвѣжьей породы, котораго странная внѣшность памятна до нашей поры, но котораго внутренняя цѣна до нашей поры остается въ безызвѣстности. Дай какъ было чопорнымъ владыкамъ XVIII столѣтія не смѣяться! Замѣтки, письменныя инструкціи, резолюціи скареднаго короля цѣлы до нашего времени; онѣ грубы, безграмотны, словно набросаны медвѣжьею лапой, но свѣтится въ нихъ человѣческій смыслъ и глубокая ненависть ко всему что похоже на ложь, мыльный пузырь, безплодный хаосъ и чепуху нравственную."
Странный и неподрумяненный король, въ группѣ сіяющихъ вертопраховъ вертопрашнаго столѣтія, король отчасти похожій на дикаго человѣка,-- кто не слыхалъ про его причуды, кто не повторялъ голословныхъ противъ него обвиненій? Но кто же съ любовью указалъ на его ненависть къ праздности, на его пламенное преслѣдованіе всякаго злоупотребленія, на хозяйственное мастерство, съ какимъ онъ хозяйничалъ въ Пруссіи, обогащая ее съ каждымъ годомъ? Странно прозвучатъ слова наши въ республикѣ литературной, но мы имѣемъ сильное искушеніе назвать Фридриха Вильгельма геніемъ, геніемъ по части народнаго хозяйства, не по части сочиненія трехтомныхъ романовъ. Геній не очень многословный, надо признаться. Геній не очень красивый, говорятъ его портреты; коротенькій, плотный человѣкъ, необыкновенно твердо стоящій на ногахъ, съ хорошо-развитымъ лбомъ, сѣрыми глазами, маленькимъ носомъ, въ видѣ картофелины, большимъ ртомъ и широкими скулами, въ синемъ мундирѣ съ красными обшлагами, въ штиблетахъ, съ толстою бамбуковою палкой. Передъ нами лицо вспыльчиваго труженика, простодушнаго и потому отчасти способнаго быть водимымъ за носъ, лицо загорѣлое, въ молодости цвѣтшее здоровьемъ, но подъ старость дѣлавшееся и желтымъ, и краснымъ, и синимъ, особенно при порывахъ гнѣва. Врожденная любовь къ порядку высказывалась въ опрятности короля, доходившей до странностей. Какъ мусульманинъ, онъ мылся по шести разъ въ день, въ комнатахъ терпѣть не могъ шелка, шерсти, бархата, всего что удерживаетъ пыль; любимою его мебелью были деревянныя стулья, на полу онъ не могъ видѣть ковра, на креслѣ -- мягкой подушки. Ѣлъ и пилъ онъ много, но не до излишества, ѣлъ и пилъ какъ рабочій Фермеръ или охотникъ {Говоря о жизни короля во время его распри съ сыномъ, Карлейль однако сознается, что въ это время Фридрихъ Вильгельмъ пилъ не умѣренно, и старается оправдать его горестнымъ состояніемъ души. Но всѣ замѣтки современниковъ ясно говорятъ, что невоздержность короля была постоянною невоздержностью.}, пренебрегая французскими поварами и издѣваясь надъ ними. Любимыми его блюдами были ветчина и зелень; труднымъ оказывалось Французскому повару придумать что-нибудь для такого человѣка. Страшенъ казался этотъ дикій король медвѣжьей породы всякому празднолюбцу, всякой нервной дамѣ, всякому переливателю изъ пустаго въ порожнее, всякому человѣку безъ надобности гуляющему внѣ дома, любующемуся природой. Скоръ онъ былъ на жесткое слово и на дѣятельность съ помощью бамбуковой палки. "Ты кто такой? Гляди мнѣ прямо въ глаза! Зачѣмъ ты шляешься безъ дѣла? Домой, бездѣльникъ, и садись за работу!" Тутъ слѣдовалъ ударъ палкой по головѣ и по чему придется. Нельзя сказать, чтобы большинство людей стремилось къ королю нашему съ изліяніями вѣрноподданническихъ восторговъ; напротивъ, это большинство чаще удирало со всѣхъ ногъ, завидя издалека красное лицо повелителя и трость, на которую опирался повелитель. Что же дѣлать? Фридрихъ Вильгельмъ смутно сознавалъ, что королемъ онъ сдѣланъ не для ношенія душистаго парика и не для лягушечьяго передразниванія версальскихъ быковъ, которые сами по себѣ не принадлежатъ къ числу полезныхъ животныхъ. Французскій парикъ и все, чему символомъ служилъ Французскій парикъ, было ненавистно сердцу Фридриха Вильгельма I, до конца его жизни.