Войскомъ своимъ нашъ король занимался болѣе всего остальнаго, хорошо понимая вопервыхъ, что ему или его наслѣдникамъ придется отстаивать богатую Пруссію отъ промотавшейся Европы, а вовторыхъ, что въ смутную годину политической путаницы восемьдесятъ тысячъ здоровыхъ дѣтинъ, съ ружьями на плечѣ, представляютъ твердый Фактъ, не подлежащій колебаніямъ. Войско было точно доведено до совершенства, и между этимъ войскомъ, какъ мелодическая строфа, которую поэтъ холитъ и гладитъ предпочтительно передъ всѣми, красовался трехбатальйонный полкъ потсдамскихъ лейбъ-гренадеровъ, истинныхъ гигантовъ, сыновъ Анака, когда-то потрясавшихъ грудь земли своими тяжелыми стопами. Кто не знаетъ этихъ великановъ, въ рядахъ которыхъ рисуется жиденькая Фигура майора Фрица, наслѣднаго принца, будущаго Фридриха Великаго? Кто не слыхалъ про потсдамскихъ гренадеровъ, кто не глядѣлъ на ихъ портреты, красующіеся въ Берлинѣ, и списанные по повелѣнію короля изъ медвѣжьей породы? Вотъ они на лицо: Джемсъ Киркманъ, изъ Ирландіи, котораго завербованіе стоило 1200 фунтовъ стерлинговъ, человѣкъ огромный по росту, но уродливый по физіономіи. Вотъ Редивановъ изъ Москвы, угрюмый дѣтина, изъ числа сотни великановъ, ежегодно присылаемыхъ царемъ Петромъ въ потсдамскую гвардію. Вотъ Прусакъ Гоманъ, до того огромный, что король Августъ Саксонскій, при своемъ исполинскомъ ростѣ, не могъ дотянуться рукою до его маковки. Вотъ еще одинъ ирландскій великанъ Макдоллъ, когда-то съ успѣхомъ показывавшій себя на родныхъ ярмаркахъ... Странная Фаланга, до сей поры возбуждающая насмѣшки свѣта, точно такъ же, какъ возбуждала ихъ она во времена короля Фридриха Вильгельма Перваго. Но король Фридрихъ Вильгельмъ не обращалъ вниманія ни на насмѣшки свѣта, ни на протесты сосѣднихъ государей, у которыхъ его вербовщики добывали великановъ, то съ помощью хитрости, то силою, то побуждая высокихъ солдатъ дезертировать въ Пруссію. На зло всѣмъ осужденіямъ, король продолжалъ вербовки и фрунтовыя занятія. И въ военномъ смыслѣ, и въ другомъ смыслѣ, болѣе глубокомъ, нашего короля стоитъ назвать учебнымъ Сержантомъ прусской націи. По правдѣ говоря, весь Гогенцоллернскій домъ имѣлъ сержантское призваніе, и въ теченіи трехъ сотъ лѣтъ, подданные, имъ управляемые, выдерживали фрунтовую школу, не совсѣмъ легкую. Но Фридрихъ Вильгельмъ, болѣе чѣмъ кто-либо, провелъ фрунтовой элементъ по всему прусскому народу, сдѣлалъ изъ своего владѣнія одну сомкнутую фалангу, вышколенную въ совершенствѣ, внимательную ко всякому слову команды. Такова была роль, завѣщанная ему всѣми гогенцоллернскими предшественниками, и надо признаться, роль, не лишенная своего значенія.
Чтобъ ясно оцѣнить точку зрѣнія, съ которой спартанскій король глядѣлъ на дѣла внутреннія и внѣшнія, разкажемъ хотя два случая изъ его дѣятельности въ самый зрѣлый періодъ царствованія. Первый случай мы назовемъ печальною исторіей совѣтника Шлубгута, исторія эта не длинна, хотя и поучительна. Въ 1731 году кенисгберское управленіе государственныхъ доменовъ (Kriegs und Domдnen-Kammer) стало вести дѣла свои не совсѣмъ исправно, а совѣтникъ Шлубгутъ, дворянинъ родомъ, былъ заподозрѣнъ королемъ въ присвоеніи тридцати тысячъ талеровъ, изъ которыхъ одна часть была назначена на святое дѣло пособія зальцбургскимъ эмигрантамъ (объ эмигрантахъ этихъ мы еще поговоримъ подробнѣе). Берлинская уголовная коллегія, разсмотрѣвъ дѣло, постановила рѣшеніе не совсѣмъ согласное со вкусами короля медвѣжьей породы. "Шлубгутъ виноватъ, это несомнѣнно, но у него есть деньги, помѣстья. Онъ можетъ выплатить украденную сумму, а въ видахъ полезнаго наставленія, можно загадить его въ тюрьму года на три." -- "Въ тюрьму года на три? урчитъ его величество.-- Пополнить украденную сумму? А! по вашему грабежъ въ такомъ дѣлѣ искупается пополненіемъ украденныхъ денегъ?" И не подписавъ сентенціи, король оставляетъ дѣло до первой своей поѣздки въ кенигсберское сосѣдство. Шлубгутъ, мирно проводя время въ не очень-строгомъ заключеніи, даже не помышляетъ о томъ, что для него готовится!
И вотъ его величество въ Кенигсбергѣ. Можно себѣ представить, какой суровый вахтпарадъ заданъ былъ камерѣ государственныхъ имуществъ! Шлубгутъ, потребованный королемъ въ особую комнату, вошелъ туда съ порядочною долей самоувѣренности, не вѣшая головы и не теряясь. "Крайне огорченъ случившимся, самъ не знаю, какъ оно сдѣлалось, готовъ пополнить растраченныя деньги, всѣ до копѣйки, постоянно разчитывалъ ихъ пополнить!" -- а Пополнить, бездѣльникъ! Послѣдняго солдата вѣшаютъ за воровство, отчего же не вздернуть на висѣлицу и тебя, мерзавецъ? Знаешь ли ты это, ты, сановникъ, уличенный въ грабительствѣ?" Шлубгутъ отвѣчаетъ тономъ оскорбленнаго достоинства. "Es ist nicht Manier, не принято у насъ вѣшать благородныхъ людей. Я выплачу недостающія деньги!" -- "Ты благородный человѣкъ, разражается король во весь голосъ.-- Ты выплатишь деньги, тобой украденныя? Не надо мнѣ воровскихъ денегъ! Въ крѣпость этого бездѣльника!" И Шлубгутъ отведенъ въ крѣпость, и сидитъ въ ней съ печальнымъ духомъ, и слышитъ, что на площади, рядомъ съ камерой государственныхъ имуществъ, плотники стучатъ топорами, и цѣлую ночь надъ чѣмъ-то работаютъ. И на утро, глядя въ самыя окна камеры, высится на площади огромная висѣлица, и Шлубгутъ кончаетъ на ней свое жизненное поприще, а висѣлица все остается на площади, покуда наконецъ послѣ долгихъ просьбъ, со стороны сановниковъ камеры, снять ее разрѣшено его величествомъ! И не одинъ Шлубгутъ погибъ жертвою своихъ прегрѣшеніи, но другой чиновникъ кенисбергскихъ доменовъ, нѣкто Гессе также былъ повѣшенъ въ Берлинѣ, повѣшенъ чуть ли не понапрасну, потому что, вслѣдствіе старости и дурной памяти, самъ запуталъ свои отчеты. Все это довольно ужасно и радамантично, но что же дѣлать съ жизнію? Только на жесткихъ основаніяхъ правды созидаются царства, а безъ этихъ каменныхъ основъ, не исполнить человѣчеству ничего святаго и прочнаго на свѣтѣ {Пропускаемъ дополненіе къ исторіи Шлубгута. Уголовный судъ, такъ къ нему снисходительный, вскорѣ приговорилъ къ смертной казни одного гвардейскаго гренадера, за большую покражу со взломомъ замковъ. Король потребовалъ къ себѣ судей, припомнилъ имъ ихъ недавнее пристрастіе, а потомъ сталъ бить ихъ палкой, а гренадера приговорилъ къ легкому наказанію. Карлейль восхищается всѣмъ эпизодомъ, и дѣйствительно разказываетъ его безподобно, сваливая всю вину на генерала графа Денгофа, скрывшаго отъ короля всю мѣру вины гренадера. Но если король билъ судей палкою по головѣ, не ознакомясь съ процессомъ, и довѣряясь лишь отзыву Денгофа, то что же выйдетъ изъ его радамантичной способности вникать во всякое дѣло? Если же онъ выгородилъ гренадера, зная объемъ его вины, то что думать о радамантичной справедливости его величества?}!
Исторія зальцбургскихъ эмигрантовъ, о которыхъ мы вскользь упомянули, будетъ второю и, какъ кажется, болѣе утѣшительною иллюстраціей дѣяній нашего коронованнаго спартанца. Зальцбургскій край Тироля, такъ извѣстный всякому любителю очаровательныхъ пейзажей, издавна былъ пріютомъ честныхъ, трудолюбивыхъ протестантовъ, которые хотя и состояли подъ управленіемъ католическихъ зальцбургскихъ архіепископовъ, но поведеніемъ своимъ не подавали ни малѣйшаго предлога къ притѣсненіямъ. Трудно было найдти сыновъ Адама, болѣе безвредныхъ и кроткихъ, чѣмъ эти тирольскіе диссентеры въ ихъ шляпахъ съ широкими полями; жизнь ихъ мирно протекала въ уединенныхъ долинахъ любимой ими родины, до тѣхъ поръ покуда на архіепископское сѣдалище не взмостился въ 1727 году нѣкій новый архіепискомъ, графъ Фирміанъ, по своему свѣтскому титулу, и нелѣпый Торквемада,-- Торквемада нѣмецкій, по своимъ духовнымъ качествамъ.
Только что принявъ управленіе краемъ, нашъ рыцарь католицизма взялся за Зальцбургцевъ по своему: пени, судебныя преслѣдованія, понужденія, заточеніе по тюрьмамъ, весь ларчикъ папистской Пандоры, опрокинулся на кроткихъ чтецовъ Библіи въ нѣмецкомъ переводѣ. Мирные Зальцбургцы, снимающіе свои шляпы съ широкими полями, чуть ли не передъ всякимъ прохожимъ, оказались очень упорными по части нѣмецкой Библіи. "Не можемъ оставить ее, ваше преподобіе, не смѣемъ, не должны оставить! Лучше продать наше имущество и покинуть родину, какъ сказано въ вестфальскомъ трактатѣ!" -- "Вы еще смѣете ссылаться на трактаты, вы хотите оставить Зальцбургъ! возопилъ святой повелитель: вы проповѣдуете бунтъ, открытое неповиновеніе власти, вотъ я васъ!" И тутъ же, по его требованію, отъ императора присланы нѣсколько австрійскихъ полковъ, для укрощенія зальцбургскихъ буяновъ: всему міру извѣстно, что австрійскіе полки издавна имѣютъ добрую славу по этой части. Шумъ сталъ хуже и хуже, раззоряемые Зальцбургцы послали депутатовъ на сеймъ, жаловались евангелическому корпусу, все попустому. Не видя для себя никакого спасенія въ статьяхъ вестфальскаго трактата и симпатіи въ сановникахъ, украшенныхъ огромными париками, Зальцбургцы подождали до 1730 года, и отправили въ Берлинъ двухъ депутатовъ, прося заступничества у короля Фридриха Вильгельма, уже одинъ разъ не безъ успѣха вступавшагося за протестантовъ въ Гейдельбергѣ.
Депутаты пришли въ Берлинъ, то были молчаливые, солидные люди, въ извѣстныхъ намъ шляпахъ, въ башмакахъ съ толстѣйшими подошвами. Король принялъ ихъ немедленно. "Настоящіе вы протестанты? спросилъ онъ прежде всего.-- Вы не мистическіе Фанатики, не буяны, какъ увѣряетъ достопочтенный Фирміанъ? Я къ вамъ приставлю двухъ надежныхъ пасторовъ, они васъ проэкзаменуютъ какъ слѣдуетъ!" Отзывъ пасторовъ оказался вполнѣ удовлетворителенъ. "Теперь ступайте домой, скажите своимъ, что помощь будетъ. Маршъ!" И не теряя минуты, король пишетъ къ императору, къ членамъ евангелическаго корпуса, готовитъ деньги въ казначействѣ, приказываетъ отдѣлить пустопорожнія земли около Тильзита и Мемеля, построить на нихъ дома, подпахать поля, учредить коммиссіи для пріема и сопровожденія эмигрантовъ. Зальцбургскій народъ просіялъ духомъ; родина намъ мила, но Спаситель сказалъ, что блаженны люди, оставляющіе все земное для Спасителя! Тысячи лучшихъ людей поднялись, собрались въ дорогу, просятъ лишь небольшаго срока, для продажи имущества... Но графъ Фирміанъ дѣлаетъ свое дѣло.
-- А, вы эмигрируете? говоритъ графъ Фирміанъ Зальцбургцамъ Императоръ разрѣшилъ вамъ переселяться на земли короля прусскаго? Что же, убирайтесь живѣе, бѣгите сейчасъ же, хоть къ самому сатанѣ, вонъ изъ моихъ владѣній! "Ваше преподобіе, а наше имущество, наши стада и пожитки?" -- "Молите Бога, чтобъ еще кожа ваша цѣла осталась. Вонъ отсюда, говорю я вамъ!" И вотъ слишкомъ девятьсотъ кроткихъ людей, раззоренныхъ вконецъ, бѣгутъ изъ родной земли, томятся въ баварскихъ городахъ, питаясь подаяніемъ. Король Вильгельмъ, извѣщенный вовремя, разражается громовою угрозой. "А, вы жмете моихъ протестантовъ въ Тиролѣ! Вотъ я задамъ гонку вашимъ единовѣрцамъ въ Гальберштадтѣ и Минденѣ! Почтенные католическіе джентльмены двухъ названныхъ городовъ нашего королевства, церкви ваши запираются, на доходы ваши кладется секветръ, затѣмъ я еще кое-что для васъ готовлю, если вы не замолите своихъ покровителей гдѣ слѣдуетъ!" Прижатые католики подняли такой вопль, что архіепископу Фирміану велѣно было опомниться. Условія переселенія измѣнены, Зальцбургцамъ даны срокъ и льготы, Гальберштадтъ и Минденъ успокоились, и католики, и протестанты вздохнули спокойнѣе.
И вотъ, раннею весною 1732 года, начинается переселеніе зальцбургскихъ эмигрантовъ въ Пруссію. Эпизодъ можетъ-быть самый гуманный и трогательный во всей новѣйшей исторіи. "Идите ко мнѣ, говоритъ Фридрихъ Вильгельмъ, идите на мою землю, честные голяки, возлюбившіе Спасителя болѣе своей родины. Я человѣкъ небогатый, и денегъ бросать не умѣю; путь вашъ не будетъ усыпанъ розами, но всѣ разумныя мѣры приняты. Земли вамъ отведены, начало вашему хозяйству положено, на первые года вы свободны отъ военной службы, (увы!) даже въ моей потсдамской гвардіи, коммиссары назначены по всѣмъ городамъ, гдѣ вы проходить будете, ко всѣмъ сосѣдямъ о васъ мною писано; безъ надзора и средствъ къ жизни я васъ не брошу. Вотъ вамъ по четыре гроша въ день на мущину, по три на женщину, по два на ребенка, деньги эти до васъ дойдутъ, въ томъ я самъ порукою. Поднимайтесь съ Богомъ, въ Берлинѣ увидимся!
И поднялись бѣдные Зальцбургцы: не торопясь, продали все громоздкое, захватили съ собой остальную часть имущества, раздѣлились на партіи въ триста, въ пятьсотъ, въ тысячу человѣкъ, снесшись съ прусскими властями, и двинулись по разнымъ, имъ указаннымъ направленіямъ. Во всей протестанской Германіи разгорѣлось чувство любви къ этимъ кроткимъ, притѣсненнымъ странникамъ, возлюбившимъ Спасителя болѣе роднаго дома и родной земли съ ея чудными красотами. Случалось имъ проходить протестантскій городъ, жители его выходили на встрѣчу странникамъ, брали ихъ въ свои домы, кормили, ласкали, снабжали деньгами, и провожали потомъ далеко за заставу. Въ городахъ со смѣшаннымъ населеніемъ, протестанты соединялись и брали на себя встрѣчу путниковъ; въ немногихъ мѣстахъ, чисто-католическихъ, уже ихъ ждали прусскіе агенты или комитеты отъ разныхъ конгрегацій, съ деньгами и припасами. Колокола звонили, въ церквахъ, происходили сборы для путниковъ, маркграфъ Байрейтскій въ своемъ дворцѣ давалъ имъ обѣды, знатныя дамы высылали свои кареты за городъ и подвозили усталыхъ женщинъ, простой народъ отдавалъ послѣднее, крестьянки приносили свой гульденъ, оставленный про черный день, и плакали, восклицая; "мы не можетъ ничего дать болѣе". Въ иныхъ мѣстахъ плачъ ихъ доходилъ до того, что прусскіе коммиссары (народъ крайне несентиментальный) долгомъ считали утѣшить плачущихъ: "не горюйте, запасовъ довольно, скоро черезъ вашъ городъ пройдетъ другая партія, поберегите для нея что можете." И до сихъ поръ, послѣ самаго бурнаго столѣтія, вся протестантская Германія еще не забыла шествія зальцбургскихъ эмигрантовъ, этого высокаго, братскаго шествія, рядомъ съ которымъ стыдно поставить любое изъ такъ-называемыхъ славныхъ дѣлъ, такъ любимыхъ близорукими и слѣпыми историками!
На прусской землѣ переселенцамъ стало еще теплѣе чѣмъ на земляхъ сопредѣльныхъ Пруссіи; по распоряженію короля, каждой партіи, кромѣ коммиссаровъ, сопутствовали -- врачъ, пасторъ, и нѣсколько особыхъ проводниковъ. Большая часть этихъ должностей, благодаря общему настроенію умовъ, исполнялась безвозмездно, обстоятельство любезное для короля и его разчетливости! Тридцатаго апрѣля 32 года, въ четыре часа пополудни, первая партія зальцбургскихъ переселенцевъ, числомъ въ девятьсотъ человѣкъ; показалась передъ Бранденбургскими воротами прусской столицы. У воротъ этихъ, впереди воинственной, туго затянутой свиты, впереди народа полнаго радостными привѣтами для странниковъ, стоялъ пузатый коротенькій человѣкъ, въ синемъ мундирѣ, бѣломъ небольшомъ парикѣ, и камзолѣ соломеннаго цвѣта, человѣкъ съ краснымъ, даже сине-краснымъ лицомъ, съ проницательнымъ взглядомъ, суровыми жестами. Вотъ онъ, вашъ защитникъ и новый хозяинъ, бѣдные, утомленные пѣшеходы! Любезностей вы отъ него не дождетесь. Нечего заживаться въ Берлинѣ, сходите въ церковь, у кого нѣтъ Библіи, тому я велю отпустить, нечего разѣвать рты и плакать, отдыхайте, впереди еще большая дорога, на любезности есть у меня королева Соня! И точно, королева Соня (Софія-Доротея) ласкаетъ переселенцевъ, приглашаетъ ихъ на ужинъ, приказываетъ снять портретъ съ одной миловидной Тирольки, а берлинскій beau-monde начинаетъ вводить въ моду тирольскія шляпки.