За первою партіей подходитъ другая, третья, четвертая, пятая; всего въ два года тысячъ двадцать обоего пола. Иныя партіи огибаютъ Берлинъ, иныхъ изъ Штетина отправляютъ по морю, но всѣмъ одно назначеніе -- окрестности Тильзита и Мемеля, край довольно безплодный, но уже подготовленный какъ слѣдуетъ. Дома уже сложены, скотъ запасенъ, даже куры и утки доставлены съ разныхъ концовъ Пруссіи, и ждутъ новыхъ владѣльцевъ. Семьи эмигрантовъ, связанныхъ родствомъ или дружбою, поселены вмѣстѣ или въ недальнемъ сосѣдствѣ. Все готово, все устроено, и скоро, скоро процвѣли, зазеленѣли поля, до той поры считавшіяся пустыней. Много прелестнаго, разумно идиллическаго начала въ исторіи зальцбургскихъ переселенцевъ, но читатель не долженъ себѣ представлять однако, что она шла какъ заведенные часы, безъ толчковъ и нестройностей, обычныхъ во всякомъ житейскомъ дѣлѣ. Совѣтникъ Шлубгутъ "болтавшій ногами въ пустомъ пространствѣ", служитъ тому живымъ доказательствомъ. Говорили, въ Европѣ, что эмигранты всѣ завербованы въ прусскую армію, что ихъ перерѣзали и утопили дорогой, но мало-помалу правда взяла свое, и когда въ 1738 году, зальцбургская эмиграція торжественно назначила день благо пренія Господу, за помощь, имъ оказанную, положеніе переселенцевъ уже могло назваться блестящимъ. Вся издержка по ихъ пути и водворенію обошлась Фридриху Вильгельму крайне дорого (милліонъ тогдашнихъ талеровъ), но съ помощью своей такъ воспѣтой историками скаредности, король кое-какъ пополнилъ расходы, а милліонъ талеровъ, положенныхъ имъ въ "великій банкъ природы" принесъ хорошіе плоды, какихъ напримѣръ никогда не принесутъ сто милліоновъ Фунтовъ стерлинговъ, не такъ давно еще положенныхъ гдѣ-то подъ Балаклавою, въ извѣстный банкъ газетныхъ разглагольствованій!
IV.
За нѣсколько страницъ назадъ, толкуя о полкѣ потсдамскихъ великановъ, примѣтили мы въ ихъ рядахъ маленькаго, худенькаго майора лѣтъ осьмнадцати, съ прекраснѣйшими голубыми глазами, съ миной разсѣянною и чѣмъ-то недовольною. Майоръ этотъ -- живое исключеніе изъ правилъ прусскаго воинства, въ которомъ капитаны имѣютъ лѣтъ по шестидесяти. Это наслѣдный принцъ короля Фридриха Вильгельма и будущій король Фридрихъ Великій. Тяжкая школа предназначена юношѣ съ чудными голубыми глазами, школа горькая, кровавая и все-таки необходимая для тѣхъ, кого судьба предназначаетъ въ вожди роду человѣческому. Много слезъ прольетъ онъ, много мукъ испытаетъ онъ до той поры, покуда его внутренній человѣкъ не закалится въ горнилѣ страданія, покуда все легкое, Французское и призрачное не слетитъ съ его личности, и покуда Господь не скажетъ ему: "теперь ты готовъ на дѣло, или и повелѣвай милліонами!"
Мы предполагаемъ, что нашимъ читателямъ хорошо знакома исторія молодости Фридриха Великаго, а потому и намѣрены коснуться ея лишь на столько, на сколько оно совмѣстно съ цѣлію эпизода нашего. Карлейль идетъ прямо противъ всѣхъ предшествующихъ ему историковъ героя Пруссіи; по его свидѣтельству, ихъ отзывы объ антипатіи короля къ ребенку Фрицу, о гоненіяхъ, возведенныхъ въ систему и начатыхъ надъ мальчикомъ-принцомъ, грѣшатъ явнымъ пристрастіемъ. Фридрихъ Вильгельмъ I былъ отцомъ взыскательнымъ, не ласковымъ, но никакъ не предубѣжденнымъ и не жестокимъ. Если онъ былъ неумѣренно строгъ къ невиннымъ грѣшкамъ Фрица, къ его Флейтѣ, къ его Французскимъ книгамъ, къ его разсѣянности передъ Фронтомъ, то были и другія причины неудовольствій, основанныя на дѣйствительныхъ грѣхахъ наслѣднаго принца. Дрезденская поѣздка (1728 г.) и тлетворный примѣръ Августа, вѣнчаннаго развратника, были пагубны для юноши, едва вышедшаго изъ дѣтства {Карлейль сводитъ года не совсѣмъ ловко. Дѣйствительно, наслѣдный принцъ велъ не совсѣмъ чистую жизнь въ 1728 году и слѣдующихъ, но гоненія отца со всякими оскорбленіями и побоями начались задолго прежде.}. Здоровье его пострадало, дурные слухи заходили по Берлину. Года два послѣ увеселеній Дрездена, молодой принцъ велъ жизнь чрезвычайно безпутную въ сообществѣ молодыхъ офицеровъ Катте, Кейта и другихъ, имъ подобныхъ. Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что за эти годы свѣтлая, молодая душа будущаго героя сидѣла въ грязи, какъ сидитъ въ ней молодой носорогъ, высунувшій лишь кончикъ морды, съ грязнымъ непріятнымъ урчаніемъ. Въ эту-то пору отцовскія неудовольствія короля Фридриха Вильгельма превратились въ открытое отвращеніе, выразившееся, какъ всегда у медвѣжьяго сорта людей, вспыльчивостію, грозой, пароксизмами горя, бѣшенства и отчаянія...
И намъ ли за то обвинять отца, и намъ ли говорить, что безпутство юности иногда бываетъ полезно? Юный носорогъ вырвался изъ своей грязной ванны, но увы! не безъ страшныхъ, вѣчныхъ слѣдовъ на сіяющихъ частяхъ своего духа, не безъ пятенъ ржавчины на своей благородной стали! На подобный случай нашъ другъ Зауэртейгъ уже сказалъ свое слово: "Безплодно и безбожно сжигать въ безуміи, безъ цѣли, лучшіе небесные ароматы нашего существованія, дѣлать мѣсто непотребства изъ "святая святыхъ" души нашей! Придетъ пора, и мы опять поймемъ, сколько силы скрыто въ жизни чистой и цѣломудренной, сколько божественности таится въ непорочномъ румянцѣ юноши, и какъ непреложенъ законъ, повелѣвающій хранить чистоту, непреложенъ не для однѣхъ женщинъ! Придетъ пора, когда мы узнаемъ все это, а если сказанной порѣ не суждено опять къ намъ вернуться, то и многое не вернется къ намъ изъ того, что прежде считалось великимъ и героическимъ!"
Грустны и обильны худыми послѣдствіями заблужденія Фридриховой молодости, но они одни, питая отцовскую ненависть, еще не могли бы довести до тѣхъ катастрофъ, которыя въ свое время повергали Европу въ ужасъ. Мы уже знаемъ короля Фридриха Вильгельма на столько, чтобы понять возможность водить за носъ этого дикаго, суроваго, но въ глубинѣ души довѣрчивѣйшаго властелина изъ медвѣжьей породы. И нашлись люди, посланные адомъ, чернокнижники, проклятые вожаки, которые не только продѣли кольцо въ носъ честному медвѣдю, но повели его за собой, муча его, раздражая, доводя до послѣднихъ граней бѣшенства и безумія. Люди эти были прусскій генералъ баронъ Грумковъ и австрійскій посланникъ Фельдцейхмейстеръ Секендорфъ. Въ этихъ двухъ мерзавцахъ, обреченныхъ проклятію, таится корень бѣдствіямъ королевскаго дома, неистовствамъ самого Фридриха Вильгельма, наконецъ всей ужасающей распрѣ, едва не доведшей Фрица до гроба, едва не покрывшей Пруссіи бѣдствіями и развалинами. Двое черныхъ волхвовъ (black artists), совершили дѣло, отъ котораго до сихъ поръ историческое значеніе честнѣйшаго изъ королей подвергается общему поруганію. Какая же сила увлекла волхвовъ на дѣло мрака, какими путями они совершили это дѣло? А главное, для кого изъ людей, проживающихъ въ мірѣ, такое преступленіе могло быть нужнымъ, даже необходимымъ?
На тронѣ германской имперіи, въ двадцатыхъ годахъ прошлаго столѣтія, сидѣлъ императоръ Карлъ VI, котораго Карлейль для краткости называетъ просто Кайзеромъ, а иногда для живописности слога "Кайзеромъ, гоняющимся затѣнями." По обычаю императоровъ германскихъ, а въ послѣдствіи и австрійскихъ, вышеупомянутый Кайзеръ постоянно находился въ затруднительныхъ политическихъ обстоятельствахъ, по временамъ доходившихъ до безвыходно отчаяннаго положенія. Живая противоположность королю Фридриху Вильгельму, который прежде всего думалъ о дѣлахъ Пруссіи, Кайзеръ слишкомъ много помышлялъ о чужихъ державахъ, совершенно оставляя дѣла областей собственныхъ. Голосъ его гремѣлъ во всякомъ европейскомъ спорѣ, ко всякому международному процессу неминуемо примазывались Кайзеровы претензіи, что, какъ всякій можетъ сообразить самъ, было весьма скверно при тощемъ кошелькѣ и плохой арміи. Вѣчныя распри съ Франціей, ссоры съ Испаніей, жалобы на Англію и Голландію, вмѣшательство въ дѣла отдѣльныхъ князей Германіи, всякій согласится, что при такой страсти охотиться за политическими призраками, никакой кошелекъ и никакая армія не выдержатъ! Хорошій союзникъ, конечно, могъ бы пособить горю; но на свою бѣду, Кайзеръ имѣлъ союзниковъ столько же, сколько денегъ въ казначействѣ, то-есть весьма мало. Ему не было счастія на друзей, ибо отъ друзей своихъ онъ имѣлъ обыкновеніе требовать весьма многаго, безсовѣстно надувая ихъ каждый разъ когда приходилось разчитываться за оказанныя услуги. Когда-то и Фридрихъ Вильгельмъ былъ очень расположенъ къ Кайзеру, когда-то его Феодальная душа готова была заложить себя самое для прихоти германскаго повелителя, но времена перемѣнились: Кайзеръ огорчилъ короля въ дѣлѣ гейдельбергскихъ протестантовъ, прогналъ его вербовщиковъ изъ своихъ владѣній, не призналъ притязаній его по когда-то знаменитому Юлихъ- и Бергскому участку. Совѣты Англіи (Фридрихъ Вильгельмъ былъ женатъ на дочери короля Георга I) и ея блестящія обѣщанія наконецъ отторгли отъ Кайзера послѣдняго человѣка, котораго онъ могъ бы себѣ сохранить съ самымъ малымъ пожертвованіемъ. По ганноверскому трактату (заключенному 1725 г.), Франція, Англія и Пруссія, въ видахъ сохраненія политическаго равновѣсія, заключили союзъ, на случай новыхъ неразумій Кайзера, а сближеніе между Пруссіей и Англіей, начатое такъ блистательно, имѣло всѣ вѣроятности сдѣлаться еще тѣснѣйшимъ. Уже давно, между родственными домами Англіи и Пруссіи, между королевой СофІей-Доротеей и принцессой, въ послѣдствіи королевой Каролиной, происходили разговоры такого рода: "У васъ есть принцъ Фрицъ, котораго лучше звать Фредомъ (такъ какъ ему предназначено быть королемъ Англіи), и у насъ есть Фрицъ,-- будущій властелинъ Пруссіи. У насъ есть бойкая, хорошенькая дѣвочка Вильгельмина, и у васъ есть милая блондиночка Амелія (Эмилія по англійскому произношенію.) Почему бы Эмиліи не выйдти за Фрица, а Фреду не обвѣнчаться съ Вильгельминой?" Сначала объ этомъ говорили лишь дамы, за дамами начали толковать вѣнчанные старики, потомъ заговорила Европа, къ огорченію покинутаго всѣми Кайзера, къ увеселенію любителей европейскаго равновѣсія. Планъ дѣйствительно былъ не дуренъ, хотя, смѣемъ сказать, политическое равновѣсіе не много выигрываетъ отъ плановъ людей, чрезмѣру имъ озабоченныхъ. Лучшій рецептъ для политическаго равновѣсія и лучшее занятіе для монарховъ, имъ озабоченныхъ, совпадаютъ между собою. Пусть эти монархи хорошенько занимаются своимъ народомъ и краемъ, да ведутъ своихъ подданныхъ впередъ, въ земномъ и небесномъ отношеніи, нисколько не думая притомъ о политическомъ равновѣсіи. Вслѣдствіе такого новаго способа веденія дѣлъ, и запутанныя дѣла по сосѣдству сами устроятся по закону тяготѣнія, и политическое равновѣсіе придетъ само собой, безъ всякихъ вызововъ и приглашеній.
Не такъ, къ сожалѣнію, разсуждали современники Фридриха Вильгельма, и особенно Кайзеръ, никогда не считавшій нужнымъ помышленія о своихъ земляхъ и подданныхъ. Какое тутъ равновѣсіе, думаетъ Кайзеръ, когда послѣдній король, которымъ я до сей поры помыкалъ безнаказанно, выдаетъ свою дочь за коварнаго Британца, женитъ сына на Англичанкѣ и изъявляетъ готовность, при первой моей ссорѣ съ сосѣдомъ, ввалиться въ мои области, имѣя при себѣ восемьдесятъ тысячъ угрюмыхъ великановъ? Дѣло выходитъ худое и требующее новыхъ услугъ отъ Фридрихова любимца, генерала Фонъ-Грумкова, давно продавшагося Австріи и давно уже продающаго ей своего государя. Не теряя времени, Кайзеръ шлетъ къ Фонъ-Грумкову привѣтъ и такого рода извѣщеніе: "Дорогой Грумковъ, пришла пора великаго испытанія усердію вашему. Вы давно получаете отъ насъ тайной стипендіи 5000 гульденовъ, мы ее платили исправно, и вы шпіонили удовлетворительно, но теперь мы за деньгами не стоимъ, гроза у насъ надъ головой. Во что бы ни стало, надо отторгнуть вашего коронованнаго медвѣдя отъ ганноверскаго трактата, во что бы ни стало, надо разрушить двойной бракъ, условленный съ британскимъ дворомъ. Пособите и требуйте чего хотите: на такое благое дѣло деньги у насъ всегда найдутся." Грумковъ, подъ наружностію стараго простаго солдата, скрывающій душу тончайшаго бездѣльника, откровенно передаетъ свои затрудненія. "Отъ всего сердца радъ служить свѣтлому Кайзеру, душой цѣню его благодѣянія и стипендіи, но долгъ честнаго человѣка повелѣваетъ мнѣ быть откровеннымъ. Одному человѣку не справиться съ нашимъ вѣнчаннымъ медвѣдемъ, тутъ нуженъ товарищъ, опытный и знакомый до тонкости съ намѣреніями вашего величества. Вдвоемъ какъ-нибудь справимся, хотя, надо признаться, дѣло рискованное."
За опытнымъ Австрійцемъ остановки нѣтъ; человѣкъ пріисканъ и отправленъ въ дорогу; Фонъ-Грумковъ ждетъ его и готовитъ политическое представленіе, первый актъ котораго и происходитъ въ Берлинѣ, 11 мая 1726 года. Театръ представляетъ табачный парламентъ, то-есть особую комнату въ берлинскомъ дворцѣ, гдѣ король, послѣ трудоваго дня, имѣетъ обыкновеніе курить и пить рейнвейнъ посреди лицъ, пользующихся его особеннымъ расположеніемъ, Комната просторна и проста, съ большимъ столомъ по срединѣ, на столѣ трубки и табакъ, по угламъ, на другихъ столикахъ, холодныя кушанья бутылки съ рейнвейномъ и пивомъ. Табачное собраніе въ полномъ составѣ: вотъ честный, закаленный воинъ, Фельдмаршалъ принцъ Ангальтъ-Дессау, изобрѣтатель желѣзнаго шомпола, съ лицомъ пороховаго цвѣта, драбантъ по виду напоминающій бульдога, но по сердцу простодушный агнецъ; вотъ Грумковъ, уже намъ знакомый; вотъ берлинскій градоначальникъ Дершау, насильно заставлявшій всякаго сколько-нибудь достаточнаго горожанина строить дома, на отведенныхъ мѣстахъ, подъ страхомъ жестокаго наказанія; вотъ Гинкель, голландскій посланникъ; вотъ Пельницъ, Одиссей, много странствовавшій по свѣту, вотъ и наслѣдный принцъ, явившійся противъ воли, не употребляющій ни рейнвейна, ни пива, и трубки не курящій: дрянной Французишка, вертопрахъ! думаетъ про кронпринца его величество. Солнце садится, вечеръ теплый, всѣ окна отворены настежъ, глазамъ открывается просторная площадь передъ замкомъ. Король сидитъ у окна и куритъ, глядя на площадь, а на площади стоитъ какой-то коренастый старикъ военнаго вида, стоитъ и разглядываетъ дворецъ, очевидно иностранецъ. "Это что за человѣкъ на площади?" спрашиваетъ Фридрихъ Вильгельмъ у Грумкова. Грумковъ, подстроившій всю сцену, вглядывается и отвѣчаетъ: "Фельдцейхмейстеръ Секендорфъ, ваше величество. Я видѣлся съ нимъ сегодня, а ѣдетъ онъ въ Данію зачѣмъ-то, и торопится." -- "Какъ? графъ Фонъ-Секендорфъ, котораго я видалъ подъ Штральзундомъ? Что же онъ ко мнѣ не заходитъ?" -- "Ваше величество, онъ и то замѣшкался, чтобы поглядѣть на парадъ послѣ завтра: быть въ Пруссіи и не видать войска... сами знаете не по силамъ старому солдату. Вотъ почему онъ и ко двору не представился." -- "Ко двору! представляться! чепуха, Narrenpossen!" и король высовывается изъ окна, машетъ рукой Секендорфу. И Секендорфъ, представляясь смущеннымъ, входитъ въ собраніе, и кланяется всѣмъ и глядитъ на наслѣднаго принца, не подозрѣвающаго, что въ комнату вошелъ его злѣйшій врагъ, будущій отравитель лучшихъ годовъ его юности!
Любители старыхъ гравюръ видали портреты графа Секендорфа. Не красиво лицо стараго архи-интригана, лицо каменное, не проницаемое, лживое, изрытое морщинами съ парою злыхъ глазъ и выдавшимся впередъ подбородкомъ. Но королю Фридриху Вильгельму оно напомнило военныя тревоги и биваки подъ огнемъ батарей штральзундскихъ. "Добро пожаловать, герръ Фельдцейхмейстеръ! не думалъ я, что вы станете обѣгать боевыхъ товарищей. Берите трубку, садитесь, разказывайте, что новаго?" А разказывать новости и поддѣлываться къ людямъ, графъ Секендорфъ великій мастеръ. Поболтавъ одинъ вечеръ съ прусскимъ королемъ, онъ уже запустилъ лапы въ его сердце; побывавъ на извѣстномъ парадѣ, онъ довершилъ свою побѣду. Еще одинъ визитъ на обратномъ пути изъ Даніи, и король рѣшительно не имѣетъ силы разстаться съ Секендорфомъ. "Что же, кротко замѣчаетъ фонъ-Грумковъ: если вашему величеству такъ тяжело отпустить отъ себя графа, императоръ, вѣроятно, не затруднится дать ему мѣсто своего уполномоченнаго въ Берлинѣ!" Предположеніе Грумкова возбудило великую радость, и императоръ внялъ желанію Фридриха Вильгельма, и графъ Секендорфъ отправленъ въ Вѣну съ ближайшею почтой: "Фонъ-Грумковъ служитъ очень честно (dient ehrlich), къ его пенсіи полезно сдѣлать прибавку, или подарить ему единовременно тысячъ сорокъ гульденовъ!" Грумковъ получаетъ и прибавку и единовременный подарокъ, Секендорфъ утверждается въ новой должности, король Фридрихъ Вильгельмъ радуется: медвѣдь подставилъ свой носъ, и желѣзное кольцо продѣто. Скоро кольцо это окажется кольцомъ изъ разкаленнаго металла, и долго, долго будетъ мучиться вѣнчанный звѣрь, и доходить до изступленія, въ рукахъ своихъ вожаковъ, посланныхъ адомъ!