Ибо не надо забывать, что цѣлыя семь лѣтъ съ мая 1726 г., въ Европѣ бѣсновался и выдѣлывалъ дикіе скачки не нашъ честный спартанецъ Фридрихъ Вильгельмъ, а какая-то бѣснующаяся, горькая Фигура, только по рутинѣ могущая зваться этимъ именемъ, но въ самомъ дѣлѣ представлявшая собой Секендорфа-Грумкова. Эти два артиста-чернокнижника изловили царственнаго дикаго медвѣдя, окрутили веревкой его пасть и заставили его плясать, то пугая, то терзая его, наслаждаясь сами и веселя недоумѣвающую Европу его коверканьемъ! Вся вселенная глядѣла на эту возмутительную комедію, разражаясь злымъ хохотомъ по поводу Фридриха Вильгельма; но не знали смѣявшіеся зрители, что тутъ была и трагическая сторона, никому не примѣтная, полная слезъ для бѣднаго короля, требовавшая немедленной петли для его мучителей. Да, еслибы кто-нибудь исправно и тщательно повѣсилъ Грумкова и Секендорфа послѣ первой пляски медвѣдя, многое въ свѣтѣ пошло бы иначе, и трудъ историка во многомъ бы облегчился.
Горькія и страшныя семь лѣтъ! Катастрофа идетъ за катастрофой, разражаясь и уступая мѣсто новымъ бѣдствіямъ. Сначала секретный трактатъ вустергаузенскій, отдалившій короля отъ его новыхъ союзниковъ, съ пышными обѣщаніями отъ Кайзера, конечно, не осуществившимися. Потомъ шпіонство и доносы, внесенные въ домъ государя, доносы на наслѣднаго принца, принцессу Вильгельмину и королеву, поддерживавшую предполагаемый двойной бракъ всѣми дозволенными и недозволенными средствами. Затѣмъ распря съ британскимъ дворомъ, напрасныя усилія британскаго посланника раскрыть всю бездну измѣны, опутавшей ФридрихаВильгельма, усилія, самыя законныя, основанныя на явныхъ доказательствахъ предательства, но увы! усилія оставшіяся совершенно безплодными. Увидавъ свою силу въ этомъ послѣднемъ дѣлѣ, убѣдившись, что даже перехваченныя депеши предателей не въ силахъ раскрыть глаза вѣнчанному медвѣдю, вожаки его начинаютъ дѣйствовать, ничѣмъ не стѣсняясь. Доносчики и шпіоны превращаются въ смѣлыхъ обличителей. "Не довѣряйте наслѣдному принцу, ваше величество. Онъ Французъ, Англичанинъ, музыкантъ-вольнодумецъ, все что угодно, но онъ не Прусакъ и не вѣрноподданный. Онъ ведетъ тайную переписку съ врагами нашими, онъ желаетъ вашей смерти, онъ влюбленъ въ свою англійскую принцессу. Онъ ненавидитъ коренныхъ союзниковъ вашихъ и ищетъ заступничества Англіи. У него есть какіе-то потаенные планы, у принцессы Вильгельмины тоже. Не спускайте съ нихъ глазъ, ваше величество!" А при отношеніяхъ короля и наслѣднаго принца, "не спускать глазъ съ Фрица" значитъ вести съ нимъ нещадную войну: такъ несходны отецъ и сынъ между собой, такъ много повода къ распрѣ во всякой ихъ встрѣчѣ. Пересчитывать ли эти побои и ругательства передъ цѣлымъ дворомъ, эти вторженія въ комнаты Фрица во время музыкальныхъ занятій, эти бѣшеные выговоры передъ Фронтомъ, эти оскорбительныя подозрѣнія, всѣ эти проявленія неистоваго безумія? Кто не знаетъ всего этого? Кто не знаетъ, что напослѣдокъ жизнь въ Берлинѣ стала невыносима наслѣдному принцу, что онъ задумалъ бѣжать изъ Пруссіи, что сообщниками его плана были поручики Кейтъ и Катте, что планъ былъ разрушенъ старыми генералами, приставленными къ принцу въ видѣ жандармовъ, что вся исторія произошла въ августѣ 1703 г., во время поѣздки короля и сына въ Аншпахъ, гдѣ вторая дочь Фридриха Вильгельма жила съ мужемъ? Достаточно указать на событія и провести передъ читателемъ рядъ картинъ, относящихся къ этому періоду исторіи будущаго Фридриха Великаго. Вотъ первая встрѣча сына съ отцомъ послѣ несчастной попытки побѣга: король кидается на Фрица, какъ бѣшеный, зоветъ его проклятымъ дезертиромъ, бьетъ по лицу рукоятью трости. Вотъ семейная сцена въ Берлинѣ, гдѣ Вильгельмина успѣла уже подмѣнить бумаги, ее компрометировавшія: Фридрихъ Вильгельмъ сбиваетъ принцессу съ ногъ ударомъ кулака, топчетъ ее ногами и кричитъ королевѣ: "твой мерзавецъ-сынъ дошелъ до того, къ чему стремился, его уже нѣтъ на свѣтѣ, я съ нимъ покончилъ!" Вотъ наслѣдный принцъ передъ военнымъ судомъ и слѣдователями: юноша не упалъ духомъ, выслушавъ намекъ Фонъ-Грумкова о пыткѣ, онъ гордо отвѣчаетъ: "такія рѣчи достойны палача, любящаго свое дѣло, но я не намѣренъ тратить словъ передъ бездѣльникомъ, тебѣ подобнымъ." Вотъ наслѣдный принцъ въ Кюстринской крѣпости, за рѣшетчатымъ окномъ, "простите меня, мой добрый Катте", кричитъ онъ сообщнику своего замысла, котораго, по особому королевскому приказу, ведутъ казнить передъ его глазами. Катте отвѣчаетъ: "сладко умереть за моего любезнаго принца", кладетъ голову на плаху, а несчастный, замученный Фрицъ, падаетъ въ обморокъ передъ кровавымъ трупомъ своего друга!
Послѣ безчеловѣчнаго кюетринскаго эпизода дѣло наслѣднаго принца не могло идти хуже. Король не желалъ смерти сына, а если Кайзеру оказывалось выгоднымъ все происходившее въ домѣ прусскаго государя, за то Грумковъ почувствовалъ, что двигаться далѣе по кровавому пути не безопасно для его собственной шеи. Температура атмосферы отчасти смягчается. Наслѣдный принцъ выпущенъ изъ крѣпости, ему дана служба по гражданской части, вдалекѣ отъ двора, но это послѣднее обстоятельство его не очень огорчаетъ, какъ всякій можетъ догадаться. Фрицъ живетъ въ Кюстринѣ, бѣдно, невесело, но трудолюбиво и спокойно, онъ вникаетъ въ дѣла по управленію государственными доменами, слѣдитъ за земледѣліемъ и сборомъ податей, передъ его зоркимъ глазомъ проходитъ та черновая, будничная народная дѣятельность, которой бы ему никогда не пришлось изучить, веселясь въ Потсдамѣ или маршируя съ гвардейскими гренадерами. Если въ душѣ его накопилось много горечи, то въ ней же нашли мѣсто качества, пригодныя для вождя человѣковъ: стоицизмъ передъ жизненною невзгодой, способность мириться съ непривлекательною дѣйствительностію, умѣнье быть вѣчно насторожѣ, способность къ построенію зданій изъ матеріала, находящагося подъ рукою. Свѣтъ полонъ зла, но другаго свѣта на лицо нѣтъ,-- люди мерзки и полны предательства, но ихъ должно вести впередъ и двигать на великое дѣло. Грумковъ -- мой палачъ и бездѣльникъ, но я покорю себѣ этого палача, проникну въ его замыслы, и сдѣлаю то, что онъ преклонится передо мною и станетъ служить моимъ цѣлямъ. Горькая и тяжелая школа повторяется еще разъ, но обойдти ее нѣтъ возможности, и эта школа будетъ нами пройдена!
Мы однако забыли Кайзера и махіавелическаго его представителя Секендорфа. Дѣло, ими затѣянное, удалось свыше ожиданія. Пруссія отвлечена отъ опаснаго союза, отношенія ея къ Англіи самыя плохія, двойной бракъ разлетѣлся дымомъ -- Вильгельмина уже выдана за маркграфа Байрейтскаго, кронпринцу пріискана невѣста самая ничтожная въ политическомъ, да и во всѣхъ другихъ отношеніяхъ. И Грумковъ получилъ не мало денегъ, и Секендорфу предстоятъ самыя высокія должности по службѣ, но что же получитъ Пруссія за свою преданность политикѣ императора, какими дарами наградитъ императоръ вѣнчаннаго медвѣдя, столько лѣтъ бѣсновавшагося изъ-за его выгодъ? Время разчета приближается, но Кайзеръ молчитъ, и Секендорфъ, сулившій золотыя горы бѣдному Фридриху Вильгельму, сталъ что-то скупъ даже на обѣщанія. Затишье наступило въ Европѣ, Кайзеру уже не такъ нужна Пруссія, изъ-за чего же ея взбалмошный властитель такъ пристаетъ къ намъ съ претензіями на Юлихъ и Бергъ, которыхъ мы никогда положительно не обѣщали? Фридрихъ-Вильгельмъ чувствуетъ, что дѣло идетъ какъ-то вяло: знаю я этихъ политиковъ,-- думаетъ онъ,-- чѣмъ переписываться и дѣлать намеки, лучше я самъ съѣзжу и повидаюсь съ Кайзеромъ, онъ же теперь кстати ѣдетъ изъ Карльсбада. Кайзеръ очень радъ, посылаетъ церемоніймейстеровъ для совѣщанія объ этикетныхъ вопросахъ -- послѣ долгихъ мизерныхъ переговоровъ, возмутившихъ душу у короля спартанца, властители съѣзжаются въ деревнѣ Кладрунъ и потомъ проводятъ нѣсколько дней въ Прагѣ. Свиданіе, не взирая на обѣды, любезности и сладкія увѣренія, кончилось печально для короля прусскаго. Обезпеченіе Юлиха и Берга, пишетъ Фридрихъ Великій въ своихъ запискахъ, Формально обѣщанное Секендорфомъ отъ имени императора, пошло прахомъ, а король ясно увидѣлъ, что изо всѣхъ европейскихъ дворовъ вѣнскій дворъ оказывался ему самымъ враждебнымъ. Поѣздка къ императору напомнила собою поѣздку Солона къ Крезу, и король вернулся въ Берлинъ, богатый лишь собственными добродѣтелями. Свиданіе погасило всю дружбу между двумя дворами. Король оставилъ Прагу, полный глубокаго презрѣнія къ плутовству и мелочамъ императорскаго двора, а министры императора безъ уваженія глядѣли на государя, нисколько не интересовавшагося этикетомъ и церемоніалами. Его претензіи на Юлихъ и Бергъ показались имъ слишкомъ честолюбивыми, на нихъ же онъ глядѣлъ какъ на стадо плутовъ, безнаказанно нарушившихъ данное обѣщаніе.
Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что свиданіе съ Кайзеромъ наполовину раскрыло глаза несчастному, обманутому Фридриху-Вильгельму {Карлейль видимо налегаетъ на феодальную преданность Фридриха-Вильгельма Перваго къ особѣ германскаго императора, но какъ согласить эту преданность съ первыми годами царствованія прусскаго короля и наконецъ съ ганноверскимъ трактатомъ, про который мы сейчасъ говорили?}, но онъ все еще на что-то разчитывалъ и чего-то ждалъ отъ Вѣны, когда, въ декабрѣ 1732 года послѣдовало событіе, поразившее его какъ громомъ. Кайзеръ сблизился съ Англіей, по вѣнскому трактату, на случай предполагавшейся войны съ французами,-- сблизился и, по своему обычаю соваться въ чужія дѣла, очень озаботился вопросомъ: для чего его два вѣрнѣйшихъ союзника Прусакъ и Британецъ до сихъ поръ неласково смотрятъ другъ на друга? Англійскій дипломатъ сэръ-Томасъ Робинзонъ, устроитель и отецъ вѣнскаго трактата, пустилъ въ ходъ ту мысль, что брачный союзъ между кронпринцемъ прусскимъ и его британскою принцессой теперь не только возможенъ, но даже крайне полезенъ для Европы. Кайзеръ ухватился за эту идею такъ, что сами Англичане стали пятиться: Робинзону изъ Сентъ-Джемса строго предписано слѣдить за дѣломъ, въ него не вмѣшиваясь. Чудаки Англичане, думаетъ Кайзеръ, церемонятся, и еще съ кѣмъ? съ моимъ слугой, съ Фридрихомъ-Вильгельмомъ. Затѣмъ Кайзеръ предписываетъ Секендорфу обдѣлать всю негоцію, сбыть куда-нибудь нареченную невѣсту кронпринца, переговорить съ его прусскимъ величествомъ.
При всей своей наглости, Секендорфъ ужаснулся; наскоро отписалъ къ принцу Евгенію (передавшему желаніе Кайзера), не ручаясь за послѣдствія и требуя срока. Повтореніе стараго приказа было ему отвѣтомъ. Секендорфъ увидался съ королемъ, изложилъ ему все, что требовалось, выдвинулъ впередъ Юлихъ и Бергъ съ положительнымъ ручательствомъ въ ихъ обезпеченіи. Король слушалъ, мѣняясь въ лицѣ, съ ужасомъ созерцая всю мерзость болота, въ которое его ввергли. "Какъ? отъ меня... отъ меня... отъ меня требуютъ, чтобъ я измѣнилъ своему слову передъ цѣлымъ міромъ? Меня ворочали туда и сюда по волѣ императора; мнѣ представляли пагубнымъ и вреднымъ тотъ самый бракъ, за который теперь стоятъ открыто? О Кайзеръ, Кайзеръ Святой Римской имперіи, и это твоя плата за мою преданность? Въ угоду тебѣ я едва не погубилъ Фрица и Вильгельмину, я растерзалъ сердце Сони {Соня (Pheekin) такъ зоветъ Карлейль королеву Софію-Доротею.} и мое собственное, я едва не покрылъ земли гибелью и обломками! И вотъ награда за мою преданность. О Кайзеръ, Кайзеръ!" Такъ думаетъ нашъ честный, хотя далеко не дальновидный вѣнценосецъ медвѣжьей породы, такъ стоитъ онъ полный тоски передъ бездной, наконецъ извѣданною и измѣренною. Но "всякій читатель, знающій Фридриха-Вильгельма, можетъ догадаться, что однѣми подобными мыслями дѣло не кончилось. Какими словами встрѣтилъ онъ безчестное предложеніе дипломата Секендорфа, того никто не знаетъ: подобные разговоры не происходятъ при свидѣтеляхъ. Но вотъ разказецъ Грумкова, справедливость котораго не подлежитъ сомнѣнію. Сцена происходитъ въ табачномъ парламентѣ.
"Мы сидѣли и спокойно бесѣдовали въ Красной комнатѣ: я, Шверинъ, Дершау, Буденброкъ, Роховъ и Флансъ, когда король потребовалъ насъ въ маленькую комнату, выслалъ людей и сталъ кричать, пристально на меня глядя:-- Нѣтъ, я не перенесу этого! Мое сердце разрывается, продолжалъ онъ понѣмецки,-- я оскорбленъ, оскорбленъ жестоко! Меня увлекать на мошенническое дѣло, меня! меня! Этого никогда не будетъ, говорю я! Проклятыя интриги, чтобы чортъ ихъ побралъ!"
"Я возразилъ, что не понимаю причины его гнѣва.
"-- Меня склонять къ нарушенію королевскаго слова! Меня, меня дѣлать бездѣльникомъ! кричалъ король самъ себя не помня.-- Я окруженъ мерзавцами, которые меня предаютъ и губятъ. Это вѣрно, но я не потерплю этого; я сдѣлаю дѣло, которое изумитъ ихъ!" И онъ продолжалъ неистовствовать, кричать и ругаться... "Вотъ плоды вашего прекраснаго предложенія: смѣло говорю вамъ, что ничего худшаго произойдти не могло." Хотя я успокоивалъ короля всѣми возможными доводами, онъ былъ похожъ на сумасшедшаго и не переставалъ говорить: "Я окруженъ предателями. Могъ ли ожидать я этого отъ людей мнѣ извѣстныхъ и близкихъ? Я не забуду этого, я не перенесу этого, я умру отъ горя, мое сердце растерзано!" Все время онъ былъ въ какомъ-то судорожномъ состояніи. "До свиданія, у меня страшно болитъ голова (и есть отчего), Грумковъ."
И не лгалъ честный король-спартанецъ,-- и время шло, но воспоминаніе о предательствѣ и оскорбленіи все живѣе и живѣе грызло его сердце. "Я не переживу этого," говаривалъ онъ не разъ самымъ дорогимъ изъ своихъ приближенныхъ. "Я пораженъ ударомъ кинжала въ сердце. Сердце мое растерзано и я долженъ умереть. И вотъ онъ, вотъ человѣкъ," гордо прибавлялъ король, указывая на наслѣднаго принца, "вотъ человѣкъ, который отомститъ за меня!"