Da steht Einer, der mich rдchen wird! Ты не ошибся, страдалецъ-король медвѣжьей породы. Твой Фрицъ отомститъ кому слѣдуетъ, и за тебя, и за свою собственную тяжкую молодость!
V.
Годы прошли, но король не умеръ: люди не умираютъ отъ растерзаннаго сердца, тѣмъ болѣе люди съ примѣсью спартанскаго и медвѣжьяго элемента. Старая рана болитъ, и болитъ сильнѣй съ каждымъ годомъ, но она не мѣшаетъ ни работѣ, ни вахтпарадамъ, ни періодическимъ объѣздамъ разныхъ областей Пруссіи. Однако люди опытные предсказываютъ, что Фридриху-Вильгельму жить не долго -- характеръ его во многомъ измѣнился, въ семьѣ своей онъ сдѣлался кротокъ, на смотрахъ бранится менѣе, иногда даже,-- неслыханное дѣло!-- сквозь пальцы смотритъ на неловко поворачивающуюся колонну или на офицера, плохо марширующаго передъ взводомъ! "Передъ смертью короли всегда мѣняются характеромъ," замѣчаютъ придворные болтуны, "вотъ и сегодня онъ отдѣлилъ часть доменовъ на доходы наслѣдному принцу въ Рейнсбергѣ. Старыя времена прошли, большая перемѣна близится!" Въ самомъ дѣлѣ, относительно кронпринца, своего будущаго мстителя, Фридрихъ Вильгельмъ сталъ уже не прежнимъ человѣкомъ. Потухли послѣдніе угли костра зажженнаго предателями, отецъ и сынъ выучились цѣнить другъ друга, и хотя не кидаются другъ другу въ объятія при всякомъ свиданіи, но связь ихъ тѣмъ не менѣе крѣпнетъ со всякимъ годомъ {Вспомнимъ письма кронпринца къ де-Кама, о которыхъ уже упоминалось, и замѣтки маркграфини Вильгельмины.}. Сначала идутъ проявленія взаимнаго довѣрія, потомъ обоюдныя уступки, потомъ даже ласки, да, несомнѣнныя ласки, урчащаго, комически играющаго медвѣдя! Плохо мое здоровье, Фрицхенъ, съѣзди и погляди, каково живутъ Зальцбургцы на новомъ мѣстѣ. Осмотри такой-то полкъ, дорогою. Обревизуй такую-то камеру государственныхъ имуществъ, дошли до насъ слухи, что тамъ кто-то проворовался." Каждое порученіе выполнено кронпринцемъ въ совершенствѣ, вмѣстѣ съ сжатымъ, полнымъ смысла и дѣла донесеніемъ онъ шлетъ отцу нѣсколькихъ велика но въ-рекрутъ для потсдамской гвардіи. "Въ этомъ парнѣ (Kerl) много толку, объявляетъ король старымъ генераламъ въ табачной коллегіи -- да, мейне герренъ, вы еще не знаете, что сидитъ въ моемъ Фрицѣ"! Принцу давно уже разрѣшено жить своимъ дворомъ, въ извѣстномъ замкѣ Рейнсбергѣ, давать музыкальные вечера, принимать у себя какихъ угодно Французовъ {А между тѣмъ переписка кронпринца съ Вольтеромъ происходитъ секретно! }, имѣть у себя цѣлый оркестръ и такъ далѣе. Самъ король наблюдалъ за постройкой и украшеніями Рейнсберга, посылалъ туда своего лучшаго живописца и садовника, самъ просматривалъ счеты, и платилъ по нимъ безпрекословно, требуя только, чтобы все было прочно, солидно, строено не на вѣтеръ. "Посылаю тебѣ, Фрицъ, лебедей для твоего озера. Вотъ тебѣ для прибавки къ твоимъ доходамъ тракененскій участокъ (семь фермъ и большой конскій заводъ), талеровъ тысячъ по двѣнадцати ежегодно. Я знаю, что скоро умру, можетъ-быть это мой послѣдній подарокъ Фрицу!" Даже въ минуты болѣзни и хандры, Фрицъ и мысль о Фрицѣ, когда-то доводившіе короля до бѣшенства, уже являются въ нѣжно трогательномъ, причудливомъ свѣтѣ. "Худо мнѣ," урчитъ его величество, "силы падаютъ, все надоѣло. Пора отказаться отъ престола, Фрицъ не осрамитъ ни меня, ни Пруссіи, это вѣрно. Мнѣ пора на отдыхъ, да и много ли мнѣ надобно? Ферма около Поте дама, 8000 талеровъ годоваго дохода, хорошій огородъ -- одна дочь станетъ штопать бѣлье, другая смотрѣть за кухней"! Чудная, розовая идиллія работы его спартанскаго величества, надо сознаться! Любопытно по думать, надолго ли нашъ спартанецъ могъ бы жить въ своей Фермѣ, безъ саженныхъ гвардейцевъ, безъ табачнаго парламента, безъ бамбуковой палки и безъ возможности изрѣдка упражняться этою палкой на какомъ-нибудь лѣнтяѣ-прохожемъ?
Первая и опасная болѣзнь (не упоминая мучительныхъ, но не важныхъ недуговъ, происходившихъ отъ подагры и увы! отъ невоздержности) посѣтила короля Фридриха-Вильгельма въ исходѣ 1734 года. Всѣ признаки водянки показались и развились до такой степени, что нашъ герой счелъ нужнымъ составить церемоніалъ своихі. похоронъ, привести въ порядокъ всѣ государственныя дѣла особенной важности и объявить своему извѣстному другу принцу Дессау (изобрѣтателю желѣзнаго шомпола): "Я совсѣмъ готовъ разстаться съ здѣшнимъ міромъ -- это общая наша доля: одинъ корабль идетъ тише, другой быстрѣе, но всѣ сойдутся въ одной гавани. Пусть будетъ такъ, какъ повелѣлъ Всевышній и Старшій"! Такъ говоритъ вѣнчанный спартанецъ въ минуты торжественнаго настроенія, но мы его настолько знаемъ и любимъ, что не можемъ предполагать въ немъ вѣчноторжественное настроеніе. И слабостями своими дорогъ намъ этотъ честный труженикъ, служитель правды на свѣтѣ, и самыя медвѣжьи качества намъ милы въ этомъ огорченномъ, больномъ, благородномъ медвѣдѣ! Фридрихъ-Вильгельмъ борется съ недугомъ, какъ всю жизнь боролся онъ съ зломъ житейскимъ, не безъ причудъ и брани, не безъ шума и медвѣжьихъ продѣлокъ! Вчера онъ построилъ у своей постели двѣсти потсдамскихъ великановъ и задалъ имъ ротное ученье, съ маршировкой и ружейными пріемами. Полъ затрещалъ, когда эта фантастическая рота зашагала учебнымъ шагомъ. На слѣдующій день "табачная коллегія" призвана въ комнату больнаго къ ужасу медиковъ: на сценѣ крѣпкій табакъ, и пиво, и разговоръ, и вредное утомленіе. Втораго октября -- изволилъ жестоко выругать докторовъ, запретилъ называть себя больнымъ, пишетъ въ постелѣ, пьетъ пиво, никого не слушается. Октября пятаго -- чувствуетъ себя лучше, изволилъ сказать своему лакею-арапу: "смотрите вы всѣ, молитесь исправно, можетъ-быть я и не умру на этотъ разъ!" Трогательныя, хотя иногда шутливыя подробности, такъ живо изображающія человѣка и короля, по-человѣчески колеблющагося передъ неизбѣжнымъ, усиленно шагающаго по сыпучимъ, смертоноснымъ пескамъ, которыхъ не минуетъ ни одинъ изъ земнородныхъ! Желѣзная натура спартанца наконецъ переломила болѣзнь, но силы его были ослаблены и продолжали медленно слабѣть до послѣдняго роковаго періода и до послѣдней, предсмертной болѣзни.
Въ іюлѣ 1739 года король Фридрихъ-Вильгельмъ, вмѣстѣ съ наслѣднымъ принцемъ, поѣхали для военныхъ смотровъ къ сторонѣ Кенигсберга и далѣе. Лѣто было чудное, король не жаловался на здоровье, но все время былъ какъ-то задумчивѣе и кротче обыкновеннаго. Смотры шли хорошо, колоніи зальцбургскихъ эмигрантовъ, посѣщенныя по пути, оказались въ блистательномъ состояніи; у самаго холоднаго драбанта изо всей скиты глаза разбѣгались при видѣ тучныхъ луговъ, богатыхъ посѣвовъ, деревень, утонувшихъ въ зелени, трудолюбиваго и богатаго населенія на томъ мѣстѣ, которое еще такъ недавно глядѣло пустынею. На возвратномъ пути къ Данцигу у короля на ногѣ раскрылся нарѣзъ, за пять лѣтъ назадъ сдѣланный докторами для выпуска воды или чего-то въ этомъ родѣ. Наскоро послали какогс-то полковаго хирурга; тотъ наскоро залѣчилъ рану, прибавивъ, что все дѣло не стоитъ никакого вниманія. Путешествіе продолжалось, и король чувствовалъ себя какъ слѣдуетъ за исключеніемъ уже упомянутой нами кротости въ характерѣ, кидавшейся въ глаза всѣмъ окружавшимъ.
Въ городкѣ Бельгардѣ, на пути къ Берлину, произошелъ послѣдній провинціальный смотръ, на которомъ пришлось присутствовать нашему Фридриху-Вильгельму, послѣдній смотръ, который своею волнующею душу простотой, сознаемся откровенно, помрачаетъ послѣдній смотръ Наполеона I, съ риторическими тирадами, цѣлованіемъ знамени и пролитіемъ слезъ. На открытомъ лугу ждалъ короля драгунскій полкъ фонъ-Платена, полкъ несомнѣнно хорошій, но на этотъ день положительно оказавшійся никуда негоднымъ. Самый неопытный глазъ ясно видѣлъ, что никогда еще ни одинъ полкъ прусской кавалеріи не маневрировалъ такъ скверно. Офицеры словно чего-то испугались, люди спутались, безпорядокъ начался небывалый. Король поглядѣлъ и смиренно отъѣхалъ въ сторону, сказавъ: "пусть офицеры соберутся съ духомъ -- постройтесь снова, я опять пріѣду". Сдѣлавъ большой кругъ, ФридрихъВильгельмъ снова подъѣхалъ къ Фронту -- опять пошла безтолковая путаница. Король опять съѣхалъ на дорогу, не сказавъ ни слова,* полкъ снова построился, и снова ничего порядочнаго не вышло. Исторія повторилась третій разъ, съ тѣмъ же результатомъ. Всѣ ждали грома, молніи, доннерветтеровъ, арестовъ, криковъ на все поле. Но ни криковъ, ни взысканій не было. Король сказалъ нѣсколько замѣчаній, нѣсколько неодобрительныхъ словъ, пригласилъ къ обѣду старшихъ генераловъ и полковаго командира Фонъ-Платена, нахмурился, сѣлъ въ экипажъ и уѣхалъ въ задумчивости.
Вечеромъ онъ былъ сердитъ и грустенъ, говорилъ, что надо торопиться въ Берлинъ, а поутру всталъ рано, торопилъ почтальйоновъ, и глядѣлъ на часы съ нетерпѣніемъ. Опередивъ свою свиту, онъ сдѣлалъ около двухъ сотъ миль и къ десяти часамъ вечера поспѣлъ въ свою столицу. Никто его не ждалъ, его комнаты во дворцѣ были заперты. Королева съ дѣтьми находилась въ Монбижу на балѣ.
Ни медики, ни друзья, ни родные не подозрѣвали и не нашли въ королѣ никакой Физической перемѣны: хандра, худое расположеніе духа -- эти слова повидимому достаточно объяснили его положеніе. Только спустя десять мѣсяцевъ стало понятно, что король нашъ въ это время медленно входилъ въ область тѣней, и что ему не суждено было болѣе производить смотры и объѣзжать Пруссію, что трогательная исторія съ драгунами Фонъ-Платена была послѣднимъ эпизодомъ изъ его честной сержантской дѣятельности!..
Остатокъ лѣта Фридрихъ-Вильгельмъ провелъ тоскливо и сумрачно, переѣзжая изъ Берлина въ Потсдамъ, изъ Потсдама въ Вустергаузенъ, нигдѣ не находя мѣста и все торопясь куда-то. Въ началѣ ноября онъ окончательно переѣхалъ въ Берлинъ, захворалъ, снова нѣсколько поправился, задумалъ искать развлеченій, поѣхалъ на большой вечеръ къ генералу Шулембургу и вернулся оттуда домой въ лихорадкѣ. То былъ послѣдній выѣздъ короля въ гости; съ Шуленбургова вечера онъ могъ только переходить съ постели на кресло съ колесами, и съ кресла на постель. Даже государственными дѣлами ему позволяли заниматься лишь два часа въ сутки -- тяжкая необходимость для вѣчнаго труженика, съ добавкой безсоницы и предсмертной скуки! Чѣмъ наполнить страшные двадцать два часа бездѣйствія? Старые генералы сидятъ и курятъ крѣпкій табакъ у постели страдальца, дѣти и королева Соня развлекаютъ его въ теченіи дня, но подходитъ долгая, зимняя, безсонная ночь и комната больнаго пустѣетъ. Нѣтъ силъ лежать сложа руки! Король рисуетъ, стругаетъ, точитъ табатерки, токарный станокъ придвинутъ къ его постели, подъ рукой лежатъ точильные снаряды, молотки, банки съ клеемъ, а поздно ночью иной запоздалый прохожій, пробираясь по дворцовой эспланадѣ, видитъ мерцаніе огня въ окнахъ, слышитъ стукъ молотка въ королевскихъ покояхъ. Не безъ грустнаго, симпатическаго раздумья прислушивается добрый Берлинецъ къ этому стуку: Hm, Weh, Ihro Majestat, ach Gott; блѣдная смерть толкаетъ ногою и въ дверь короля и въ двери обитателя лачуги. Наслѣдный принцъ часто пріѣзжаетъ изъ Рейнсберга, ведетъ себя какъ добрый сынъ и добрый человѣкъ въ настоящихъ трудныхъ обстоятельствахъ. Прочь отъ меня нечестивыя мысли! думаетъ онъ, и силится увѣрить себя, что опасность еще далека, что можетъ-быть чаша пройдетъ мимо. Бѣдному папашѣ очень тяжко, будемъ же чаще при немъ, возьмемъ на себя часть его заботъ!
Что не всегда нашъ царственный медвѣдь кротокъ въ своей болѣзни, разказы Пельница о томъ свидѣтельствуютъ. Одинъ разъ вечеромъ, около половины апрѣля, табачная коллегія, въ довольно обширномъ составѣ, сидѣла вокругъ его величества, бесѣда шла очень живо, самъ король говорилъ охотно и не дремалъ во время разговора. Вдругъ входитъ наслѣдный принцъ, прямо изъ Рейнсберга, пріѣхавшій неожиданно. При видѣ его, вся компанія генераловъ, Шверинъ, Дершау и прочіе, разомъ встали съ почтительнымъ поклономъ. По правиламъ табачнаго парламента, члены его не встаютъ ни передъ кѣмъ, а члены вскочили! Странно подѣйствовалъ этотъ промахъ на сердце больнаго. Рм! восходящее солнце! думаетъ онъ. А! вы нарушаете правила и регламенты, въ пользу восходящаго солнца! Но я еще не умеръ пока, это вы узнаете. Король дергаетъ звонокъ въ страшномъ гнѣвѣ, приказываетъ вбѣжавшимъ слугамъ выкатить себя на креслѣ изъ комнаты. Эй, Гакке, сюда! кричитъ онъ сердитымъ голосомъ, не слушая извиненій и протестацій.