Флигель-адъютантъ Гакке слѣдуетъ за королемъ и тотчасъ же возвращается съ такимъ приказомъ: сейчасъ же вонъ изъ дворца, всѣ вонъ, и не возвращаться ни подъ какимъ видомъ! Почтительная депутація табачныхъ членовъ отправлена къ его величеству, онъ ее обругалъ и выгналъ. На слѣдующее утро Пельницъ, по обыкновенію подходитъ къ кабинету государя, но дорогу ему заграждаетъ жандармъ съ рѣзкимъ лозунгомъ: нѣтъ впуска! И нѣсколько дней прошло въ раздорѣ, пока дѣла парламента устроились, не безъ униженныхъ извиненій съ его стороны, не безъ вспыльчивыхъ рѣчей съ королевскаго ложа...
Съ весной, Фридриха-Вильгельма перевезли въ Потсдамъ; публика говорила, что кризисъ болѣзни миновался, но самъ больной не раздѣлялъ этого убѣжденія. Прощай, мой Берлинъ, сказалъ онъ выѣзжая, я знаю, что умру въ Потсдамѣ. Майскіе цвѣты поздно пришли въ это лѣто, суровая зима 1740 года не хотѣла уступать свое царство, погода, измѣнчивая и холодная, была тяжела для больнаго. По случаю долгой зимы, хлѣбъ вздорожалъ въ Пруссіи, королю докладывали, что полезно было бы пустить въ ходъ обильные запасы хлѣба, заготовленнаго казной на подобные случаи. Но больной медлилъ рѣшеніемъ: надо самому этимъ заняться, говорилъ онъ сурово, я хочу распорядиться самъ, чтобы меня не обманули.
Дальше и дальше двигается нашъ честный, много потрудившійся властитель людей йо сыпучимъ пескамъ своей -горькой, предсмертной дороги; во дворецъ потребовано двое потсдамскихъ пасторовъ, а изъ Берлина выписанъ преподобный герръ Роловъ, главный проповѣдникъ, извѣстный по всему городу своею строгою, благочестивою жизнію. Правдивый и кроткій духовникъ этотъ Роловъ,-- кроткій, но безстрашный въ своей правдивости, неизмѣнный служитель слова Божьяго, человѣкъ неспособный ни на ложь, ни на приторныя утѣшенія. Съ Роловымъ король бесѣдуетъ часто, иногда еердясь и вспыхивая, и, выражаясь довольно жестко. Фридрихъ-Вильгельмъ твердо вѣритъ въ Бога и загробную жизнь, отчасти сознаетъ, что ему придется сбросить съ себя королевское величіе и стать передъ Господомъ въ одномъ ряду съ послѣднимъ голымъ нищимъ. Но все-таки заключенія Ролова на этотъ счетъ не такъ поощрительны какъ король до сей поры думалъ, а споры о духовныхъ дѣлахъ, споры, имѣющіе весь видъ исповѣди, происходятъ посреди табачной коллегіи, передъ генералами, покуривающими крѣпкій кнастеръ. "Что вы глядите на.постороннихъ? сердито вѣщаетъ Фридрихъ-Вильгельмъ Ролову; для чего намъ толковать наединѣ? Я не скрываюсь ни передъ кѣмъ, здѣсь сидѣли мои друзья и честные люди. Говорю вамъ, что я свято хранилъ чистоту брака, несмотря на всѣ мерзкіе примѣры, никогда не бралъ и не желалъ чужаго, вѣрилъ слову Библіи, почиталъ служителей Бога, исполнялъ заповѣди Его по крайнему своему разумѣнію. Чего жь вы виляете и качаете головой, чего вамъ еще надо?" Но Роловъ продолжаетъ качать головою съ прибавленіемъ словъ, кроткихъ, но не одобрительныхъ.-- "Что же? по вашему я дѣлалъ зло, стоялъ за неправду, что ли?" -- А баронъ Шлубгутъ, ваше величество? баронъ Шлубгутъ, повѣшенный въ Кенигсбергѣ, безъ суда повѣшенный?-- "Что же Шлубгутъ?суда точно не было, да развѣ онъ не стоилъ быть повѣшеннымъ? Воръ, грабитель общественныхъ денегъ, осмѣливавшійся говорить: я ихъ пополню! мерзавецъ, сказавшій мнѣ въ лицо: Es ist nicht Manier, не принято вѣшать благородныхъ людей!" Роловъ опять качаетъ головою: -- Гнѣвное дѣло, ваше величество; дѣло сходное съ тиранскимъ самоуправствомъ. Въ такихъ дѣлахъ одно покаяніе помогаетъ, глубокое, искреннее покаяніе.
"Ну, нѣтъ ли еще чего тамъ у васъ? Говорите, все лучше теперь чѣмъ послѣ." -- Угнетеніе подданныхъ, ваше величество, насильственныя мѣры, принужденіе гражданъ строить дома въ Берлинѣ. "Угнетеніе! насильственныя мѣры! Граждане? или тутъ не ихъ собственная выгода, выгода города, выгода края? Мнѣ-то какая радость была ихъ принуждать къ постройкамъ? Вѣдь ты распоряжался этимъ, Дершау?" Генералъ Дершау, слишкомъ извѣстный невыносимыми прижимками по строительной части, вынимаетъ изо рта трубку и съ безстыдствомъ отвѣчаетъ: не было никакихъ притѣсненій, все совершилось кротко и законно. Роловъ опять качаетъ головою: цѣлому городу извѣстно противное, герръ генералъ.-- Пусть назначатъ слѣдствіе, я отвѣчу во всемъ и на все представлю доказательства! вспыльчиво возражаетъ Дершау. Роловъ строже прежняго качаетъ головой.-- Гмъ! Прощаете ли вы врагамъ вашимъ, ваше величество? безъ этого и самимъ вамъ нѣтъ надежды на прощеніе! "Брр... прощать врагамъ... нечего дѣлать! Соня, поди сюда. Когда я умру, напиши твоему брату (трудно его простить, трудно) напиши ему, что я умеръ прощая его и находясь съ нимъ въ мирѣ." -- Лучше его величеству написать теперь же, замѣчаетъ Роловъ. "Нѣтъ, не теперь же. Когда я умру, не раньше. Это будетъ вѣрнѣе," возражаетъ суровый сынъ природы. Да, мой читатель, въ эти торжественныя минуты находится передъ нами нескладный и урчащій представитель человѣчества, нескладный, но полный мужества, простоты и искренности, человѣкъ какихъ рѣдко встрѣтишь въ нашу пору между дѣтьми Адама, коронованными и некоронованными. Въ заключеніе бесѣды, сейчасъ описанной, Фридрихъ-Вильгельмъ говоритъ Ролову, все еще хмурясь: "благодарю васъ: вы не чинились со мною, такъ и надо. Вы исполняете свой долгъ, какъ честный человѣкъ и какъ христіанинъ!" {Не находимъ въ себѣ силы ослаблять противорѣчащими замѣтками этотъ разказъ о послѣднихъ дняхъ короля, разказъ до такой чарующей степени полный слезъ, юмора и поэзіи. Отсылаемъ читателя къ статьѣ Маколея, къ сочиненію лорда Довера и къ запискамъ современниковъ Фридриха-Вильгельма Перваго.}
Хуже, хуже, со всякимъ днемъ хуже его величеству; докторъ Эллеръ, его пользующій, уже отправилъ особую эстафету въ замокъ Рейнсбергъ. Кронпринцъ знаетъ, что папаша можетъ-быть снова вспылитъ за частыя посѣщенія, но сердце его полно тоскою; сыновняя грусть и предчувствіе близкой потери не даютъ покоя Фрицу. Онъ гонитъ лошадей, пріѣзжаетъ въ Потсдамъ и видитъ невдалекѣ отъ дворца какое-то собраніе народа... сердце замерло, дыханіе сперлось, неужели мы опоздали?.. Нѣтъ, слава Богу, нѣтъ, папаша не только живъ, но даже выѣхалъ изъ дворца въ садъ на своемъ креслѣ; это около него собралась свита и кучка домашнихъ; онъ шумитъ, заботливо толкуетъ съ окружающими и отдаетъ какія-то приказанія. Дѣло идетъ о постройкѣ домика Англичанину Филипсу, артисту по лошадиной части, честному и грубому слугѣ, неразъ говорившему жесткія рѣчи въ лицо государю, но поставившему его конюшни въ блистательное состояніе. Необходимо наградить Филипса передъ смертью, построить ему на красивомъ мѣстѣ чистый и уютный домикъ. И вотъ архитекторы бѣгаютъ, подрядчики представляютъ счеты, предчувствуя, что всякая лишняя копѣйка будетъ вычеркнута его величествомъ, не безъ брани и крѣпкихъ словечекъ..При видѣ наслѣднаго принца, король широко раздвинулъ руки, Фрицъ склонилъ колѣна и упалъ ему на грудь, слезы потокомъ хлынули у обоихъ. Vater! Vater! Фрицъ, добрый мой Фрицхенъ! Присутствующіе едва удерживались отъ рыданій, самъ суровый кентавръ Филипсъ ткнулъ кулакомъ въ свои покраснѣвшіе глаза. По всей вѣроятности, сильное ощущеніе повредило старому королю, онъ ослабѣлъ и не могъ уже шумѣть на архитекторовъ; его ввезли въ замокъ и положили на постель, гдѣ онъ продиктовалъ министру Бодену инструкцію относительно своихъ похоронъ, наивную, длинную, нескладную инструкцію, сохранившуюся до сихъ поръ въ прусскихъ архивахъ.
Похоронить себя Фридрихъ-Вильгельмъ приказываетъ въ мундирѣ своего любимаго полка, потсдамскаго гренадерскаго. Этотъ же полкъ великановъ пойдетъ за гробомъ, выстрѣлитъ вверхъ тремя залпами (да чтобъ залпы производились ровно, безъ дроби!). Будетъ столько-то пушечныхъ салютовъ. Вообще чтобы вся церемонія шла чинно и пристойно, да стоила недорого. На угощеніе отпустить три бочки вина лучшаго въ моемъ погребѣ! Гробъ, давно уже заказанный и готовый, принесенъ на смотръ его величеству; король внимательно осматриваетъ его и сверху и съ боковъ, а потомъ одобряетъ такими словами: ну, тутъ мнѣ будетъ покойно. На похоронахъ полковая музыка должна играть гимнъ: О, голова полная кровавыми ранами, гимнъ особенно любимый его величествомъ. Такъ распоряжается нашъ истинный сынъ природы, нѣмой и безсознательный поэтъ, какимъ я всегда его понималъ и описывалъ. И всякій шагъ правдивъ въ этомъ нѣмомъ поэтѣ, и велико его значеніе, хотя оно и кажется отчасти страннымъ въ наше дрянное, полное Фразами, хныкающее время.
Слѣдующіе за тѣмъ три дня, отъ субботы до понедѣльника, Фридрихъ-Вильгельмъ провелъ въ долгихъ бесѣдахъ съ сыномъ, наединѣ, не позволяя никому заглядывать въ свою комнату во время этихъ разговоровъ, видимо его изнурявшихъ. Но изнуреніе оказывалось лишь Физическимъ изнуреніемъ: духъ спартанца былъ ясенъ, и нѣсколько разъ, когда, по окончаніи бесѣдъ, кронпринцъ удалялся на минуту, нашъ старый повелитель людей говорилъ подходившимъ къ постели генераламъ: счастливъ я, оставляя такого сына за собою! И взглядъ вѣнчаннаго медвѣдя былъ свѣтелъ въ эти минуты. Въ понедѣльникъ ему стало хуже, остатокъ дня онъ провелъ, шепча молитвы, вздыхая и говоря присутствовавшимъ: помолитесь за меня, betet, betet. Нѣсколько разъ произнесъ онъ изъ глубины души: Господи, не суди строгимъ судомъ раба твоего, ибо передъ лицомъ твоимъ какой человѣкъ сочтетъ себя правымъ! Дикій сынъ природы глядитъ въ лицо жизни и смерти, вѣчности и Суду Божію.; намъ ли удивляться, что великими кажутся ему эти вещи? Иногда отпускаетъ онъ, по привычкѣ, одну изъ обычныхъ причудъ своихъ въ старомъ родѣ: въ любимомъ его псалмѣ (для чего роптать и смущаться) чтецъ прочелъ съ особеннымъ удареніемъ нагъ я пришелъ въ свѣгігъ и нагимъ ею оставлю: услыхавъ эти слова, король перебилъ съ живостью; неправда, неправда, не нагимъ, а въ моемъ мундирѣ. Вспомнивши, что придворнымъ лакеямъ въ эту пору года отпускается новая ливрея, больной велѣлъ имъ явиться къ нему въ новомъ платьѣ, и осмотрѣлъ какъ оно сшито, приговаривая: все суета, суета суетъ! Въ тотъ же день король потребовалъ себѣ небольшое зеркало и поглядѣлся въ него, сказавши: однако я не такъ еще похудѣлъ, какъ мнѣ казалось!...
Наступила ночь 34 мая, послѣдняя ночь для честнаго героя нашего. Долгая безсонная тяжкая ночь, кто найдетъ въ себѣ силы на тебѣ остановиться, передать тоску, молитвы, и замиранія страдальца? Около часа пополуночи послали за священникомъ Кохіусомъ, добрымъ и чувствительнымъ человѣкомъ, немного падкимъ на слезы. Кохіусъ нашелъ государя въ тоскѣ, безпокойствѣ, но полнаго христіанскихъ помышленій. Память моя ослабѣла, говоритъ Фридрихъ-Вильгельмъ,-- я не могу молиться, я перезабылъ всѣ мои молитвы. Не въ словахъ молитва, но въ помыслахъ и въ душѣ нашей, отвѣчаетъ Кохіусъ, и начинаетъ бесѣдовать съ королемъ, молиться съ нимъ вмѣстѣ. Молитва однакоже кончается тѣмъ, что Кохіусъ зарыдалъ и выбѣжалъ изъ комнаты. Къ четыремъ часамъ Фридрихъ-Вильгельмъ снова всталъ съ постели; ему захотѣлось поглядѣть на младшаго своего сына Фердинанда, оправлявшагося отъ золотухи. Прощай, мой маленькій Фердинандъ, прощай, мой бѣдный ребенокъ! Тоска больнаго усиливается, изъ комнаты дитяти-Фердинанда велитъ онъ везти свое кресло въ спальню королевы. Вставай, Соня, вѣрная моя Соня, вставай и пособи мнѣ какъ можешь! Сегодня я умру, намъ надо быть вмѣстѣ сегодня. Добрая жена не заставила себя ждать, поскорѣе встала, одѣлась, и глотая слезы, заняла свое мѣсто около больнаго. Несмотря на раннюю пору, сановникамъ королевства велѣно собраться въ дворцовый залъ; Фридрихъ-Вильгельмъ объявляетъ, имъ слабымъ голосомъ, что отрекается отъ престола въ пользу добраго сына своего Фридриха, что представители иностранныхъ дворовъ должны быть о томъ извѣщены въ наискорѣйшемъ времени, и что онъ, бывшій король, проситъ сановниковъ служить его сыну такъ, какъ они когда-то ему служили. Церемонія кончена скоро, министръ замѣчаетъ, что для довершенія ея нужно составить протоколъ или актъ за достодолжными подписями... Увы! акта составлять было нѣкогда да и надобность въ немъ скоро миновалась! Барабанный бой раздался на дворцовой площадкѣ, подъ окнами комнаты больнаго. Фридрихъ-Вильгельмъ приказываетъ себя подкатить къ окну, ему знакомъ глухой звукъ барабана въ этотъ часъ утра: потсдамскіе гренадеры идутъ смѣнять дворцовый караулъ; въ послѣдній разъ, передъ глазами царственнаго сержанта двигается линія такъ любезныхъ ему великановъ... Вахтпарадъ кончился, караулы промаршировали и уiли, а изъ королевскихъ конюшенъ, по приказу его величества, стали выводить лошадей; берейторы садятся верхомъ и мѣрною рысью ѣздятъ по площадкѣ. "Идите сюда, мои добрые и вѣрнѣйшіе сподвижники, члены табачнаго парламента, старшій изъ друзей моихъ, принцъ Ангальтъ-Дессау, Гакке, лучшій изъ моихъ"Флигель-адъютантовъ, станьте тутъ у окна, выберите себѣ по лучшей лошади, это будетъ отъ меня вамъ послѣдній подарокъ." Ангальтъ-Дессау, молча, нахмуривши свое загорѣлое лицо порохоsаго цвѣта, наудачу показываетъ пальцомъ на первую проводимую лошадь.
И выбралъ ты самую скверную, говоритъ ему Фридрихъ-Вильгельмъ, бери лучше вонъ ту что сзади, за нее ужь я самъ ручаюсь! Суровый Дессауэръ кланяется въ молчаніи, лицомъ своимъ онъ выдѣлываетъ какія-то престранныя штуки, стиснувъ зубы, чувствуя, что стоитъ разкрыть ротъ -- и рыданій не сдержишь! "Ну! ну! дружище, замѣчаетъ Фридрихъ-Вильгельмъ Фельдмаршалу, нечего плакать, отъ этого долга ни одинъ человѣкъ еще не отдѣлывался!"
Происходятъ еще какія-то Формальности по церемоніи отреченія, но ихъ прерываетъ обморокъ короля. На постели своей онъ снова опомнился; спартанская натура не уступаетъ поля сраженія безъ битвы. Кохіусъ читаетъ молитвы. Фридрихъ-Вильгельмъ приподнимается съ подушекъ, въ своемъ ночномъ колпакѣ и какой-то синей мантіи, глядитъ вокругъ себя, и приказываетъ Кохіусу не читать такъ громко! "Молитесь за меня, молитесь за меня всѣ, на одного Спасителя возлагаю я мою вѣру! Эq, Пиччь! вдругъ обращается король къ полковому доктору гвардейскихъ гренадеровъ.-- Пиччь, пощупай пульсъ, долго ли это все будетъ тянуться?" -- Ахъ, не долго, ваше величество.-- "Нечего тутъ ахать, а почему ты знаешь что не долго?" -- Пульсъ остановился, ваше величество. "Вздоръ! возражаетъ умирающій, поднявъ руку;-- еслибъ пульсъ остановился, могъ ли бы я шевелить пальцами?" Пиччь отвѣчаетъ однимъ унылымъ взглядомъ: "Герръ Іезу, герръ Іезу, въ рукѣ твоей жизнь моя, въ рукѣ твоей моя кончина, въ жизни и смерти ты мое спасеніе." То были послѣднія слова, сказанныя на нашей землѣ королемъ Фридрихомъ-Вильгельмомъ. Онъ опять впалъ въ безчувствіе. Докторъ Эллеръ нодалъ кронпринцу знакъ, что королеву пора увести изъ комнаты. Едва мать и сынъ переступили порогъ, обморокъ перешелъ въ смерть, и король Фридрихъ-Вильгельмъ, послѣ долгой трудовой жизни, заснулъ и отлетѣлъ туда, гдѣ спали его собратія, первородные сыны Тора.