Должно быть этому вечеру суждено было состоять изъ ряда нечаянностей для Оленинскаго. Къ удивленію нашего пріятеля, Барсуковъ, представленный Лидіѣ Антоновнѣ (читатель догадывается, что его-то князь Давидъ разумѣлъ подъ именемъ Барсова) совершенно сконфузился, будто недоросль, только-что вытащенный въ многолюдное собраніе. Онъ отвѣсилъ неловкій поклонъ, неловко поднялъ голову, неловко встрѣтилъ своими глазами ласковый вгзлядъ княгини, промычалъ что-то нескладное, и самъ устрашась своей нелѣпости, принялъ видъ сумрачный и нахмуренный. Тутъ уже не было ни разсчета, ни притворства: передъ лицомъ сильно понравившейся ему женщины Антонъ Ильичъ начисто потерялся. До сихъ поръ, въ своихъ рѣдкихъ сношеніяхъ съ дамами, барынями и барышнями, онъ довольно удачно прикрывалъ свою неловкость заученною рѣзкостью манеры и рѣчей, но въ настоящую минуту у него не хватало духа прикинуться циникомъ или отпустить какую нибудь ѣдкую шуточку, которыя ему всегда удавались съ водяными дамами.
Оленинскому стало неловко и стыдно за своего товарища, въ свою очередь и Лидія Антоновна, наслушавшаяся по поводу Барсукова разныхъ необыкновенныхъ и многообѣщающихъ разсказовъ, съ удивленіемъ глядѣла на эту маленькую, стриженую сконфуженную фигуру, которой глаза, впрочемъ, горѣли какъ у волка. Неловкость и молчаливость Барсукова чрезмѣрно понравилась князю Давиду, который охотно желалъ бы передъ своей женою видѣть всѣхъ мущинъ въ подобномъ видѣ. Чтобъ сколько нибудь помочь Антону Ильичу, Оленинскій сталъ добродушно подшучивать надъ его замѣшательствомъ.
-- Онъ васъ испугалъ третьяго дня на балѣ, сказалъ нашъ пріятель Лидіѣ Антоновнѣ:-- а теперь и не знаетъ, простите ли вы эту ошибку!
-- Боже мой, сказала Лиди, тоже стараясь вовлечь Барсукова въ разговоръ:-- вашъ товарищъ былъ такъ самъ огорченъ и встревоженъ! Я могу себѣ представить, какъ тяжело терять людей, съ которыми...
-- Я очень хорошо зналъ, что Оленинскій живъ, перебилъ Антонъ Ильичъ, снова устремляя свои глаза на молодую женщину и устремляя ихъ такъ, что Лиди невольно опустила голову.
-- Странный человѣкъ! тихо сказа Лиди, отходя съ Александромъ Алексѣичемъ къ балкону.
-- Очень странный! отозвался Оленинскій, думая совсѣмъ о другомъ.
Лидія Антоновна затанцовалась до того, что у ней со всякимъ шагомъ сердце будто собиралось выпрыгнуть изъ груди, въ свою очередь и остальные танцоры, мужчины и дамы, рѣшительно выбившись изъ силъ, на время прекратили свои подвиги. Музыка принялась играть лезгинку и два горца, при общемъ хлопаньи въ ладоши, пустились ломаться по всей залѣ, какъ бѣшеные. Поглядѣвши нѣсколько минутъ на національную пляску, Александръ Алексѣичъ увелъ свою даму на терассу передъ входомъ въ собраніе, подъ огромныя деревья, свѣшивавшіяся надъ гротомъ или величавыми колоннами поднимавшіеся надъ кровлей дома. Все спало или молчало вокругъ, ропотъ двухъ ручьевъ, бѣжавшихъ по камнямъ въ небольшомъ отдаленіи отъ нашей пары, ясно доносился до слуха. Безлунная ночь не могла назваться очень темною, въ дальней вышинѣ горѣли звѣзды, будто пошевеливаясь и двигаясь какъ рой свѣтлыхъ червяковъ. Далеко-далеко, влѣво за оврагомъ и крѣпостью, въ слободкѣ гуляли казаки и мотивъ хоровой украинской пѣсни чуть слышно доносился оттуда. При этой чудной картинѣ, при этихъ родныхъ звукахъ, напоминавшихъ такъ много, глаза Лидіи Антоновны наполнились слезами.-- Сашинька, сказала она своему спутнику голосомъ прежнихъ лѣтъ:-- не правда ли, это наша, малороссійская ночь?
Невольное восклицаніе молодой женщины было понято какъ слѣдуетъ, и нужно сказать правду, развѣ одинъ отъявленный мерзавецъ могъ отвѣчать на него разсчитанными нѣжностями. Ласковыя слова Лиди послужили началомъ радостной бесѣды, воспоминаніямъ и разсказамъ, посреди которыхъ и она и Оленинскій забыли весь свѣтъ. Еслибъ князь Давидъ могъ подслушать разговоръ этотъ, онъ можетъ быть изцѣлился бы отъ своей ревности: привязанность Оленинскаго къ его женѣ принадлежала къ привязанностямъ самымъ чистымъ, дѣтскимъ и братскимъ. Тихо бродя по берегу рѣчки, вслушиваясь въ напѣвъ родной пѣсни и вызывая передъ собою воспоминанія давнихъ лѣтъ, наши молодые люди даже не думали о возможности искушенія, о существованіи преступныхъ разсчетовъ. Лиди, нѣсколько лѣтъ сряду изнуряема нравственно и физически, была совершенно неспособна влюбиться въ кого бы то ни было, Оленинскій же со своей стороны принадлежалъ къ разряду юношей, которыхъ неопытныя женщины называютъ холодными, безстрастными людьми. Темпераментъ его, окрѣпшій посреди трудовъ и подъ вліяніемъ горнаго воздуха, не походилъ на темпераментъ невоздержанной молодости, выдающей свое безсиліе за силу, а истасканность за энергію. Видъ женщины шевелилъ Сашино сердце, но не кипятилъ его крови, не бросалъ его самого въ болѣзненное состояніе, не отнималъ у него языка и разсудка, не причинялъ въ немъ тѣхъ жалкихъ порывовъ, за которыми тотчасъ же идетъ изнеможеніе съ недовольствомъ. Подобно всѣмъ людямъ, живущимъ на свѣтѣ не даромъ и сверхъ того еще предназначеннымъ судьбою на высокую, полезную дѣятельность, Оленинскій былъ силенъ и воздержанъ; еслибъ даже онъ питалъ страшную, безпредѣльную любовь къ Лидинькѣ, онъ не уступилъ бы страсти безъ борьбы, какъ не уступилъ бы безъ боя превосходному въ силахъ непріятелю. Потому-то въ этотъ вечеръ, когда посѣтители собранія строили насчетъ его отношеній къ княгинѣ сплетни самыя зловредныя, и княгиня и ея товарищъ тихо бесѣдовали, какъ два друга и земляка, встрѣтившіеся въ чужомъ краѣ, послѣ долгой разлуки. Даже о дѣлахъ семейныхъ, важныхъ, ими не было сказано ни одного слова: "Зачѣмъ, думала Лиди:-- стану я портить ночь трагическими признаніями? передо мной еще цѣлая недѣля времени."
Оленинскій въ свою очередь думалъ почти такъ: "Успѣемъ еще поговорить о родныхъ и о князѣ Давидѣ, отдадимъ этотъ вечеръ дѣтству и воспоминаніямъ о счастливой Украйнѣ!"