-- Зачѣмъ завтра? отвѣчалъ армянинъ:-- играть весело. Играть не завтра, а сегодня, играй у меня. Со мной дядя есть, Георгій тоже любитъ играть. Пьянъ только днемъ и ночью, а играть куды любитъ!... И вина выпьемъ, иди, что ли?
-- Идемъ, идемъ, мой почтеннѣйшій! радостно отвѣчалъ Семенъ Игнатьичъ.
При слабомъ мерцаніи разсвѣта, Оленинскій еще разъ вглядѣлся въ армянина, и отвернувшись, пожалъ плечами. Барсуковъ говорилъ правду: подъ нарядомъ восточнаго купца скрывался человѣкъ, давно уже стяжавшій великую славу своими игрецкими похожденіями!
VII.
Не произнося ни одного слова, князь Давидъ и Лидія Антоновна дошли до дома: оба слишкомъ были взволнованы для того, чтобы объясняться. Лиди сознавала правоту своего дѣла и спокойно ждала тревоги, Торхановскій, успѣвшій одуматься, уже ощущалъ угрызенія совѣсти. Вліяніе молодой женщины на мужа оказывалось гораздо сильнѣе, нежели она сама могла о томъ думать: нарушивъ слово, оскорбивши законы приличія, князь самъ понялъ все неразуміе своего поступка. Слѣдовало только переждать минуту гнѣва, а жена князя уже давно выучилась ждать, терпѣть и отмалчиваться.
Совсѣмъ тѣмъ сцена между супругами, въ уборной Лидіи Антоновны, разыгралась такъ тягостно, что мы не имѣемъ духа пересказать ее во всей подробности. Князь Давидъ началъ какой-то грубый монологъ, прерываемый топаньемъ и бѣганьемъ изъ угла въ уголъ, и Лиди, не смотря на все свое желаніе, не могла пріискать ни одного изъ ей извѣстныхъ словъ, имѣвшихъ способность укрощать порывы восточнаго человѣка. На всякій обманъ она, по натурѣ своей, глядѣла съ презрѣніемъ, ее не столько волновали обидныя подозрѣнія мужа, какъ его неспособность дѣйствовать прямымъ путемъ. Противъ воли ея, спокойный взглядъ Лидіи Антоновны говорилъ яснѣе всякой рѣчи: "ты мнѣ не вѣришь, а я тебя не уважаю"! Бѣшенство князя Давида, достигнувъ высшей своей точки, наконецъ обрушилось на третье лицо, отчасти заслужившее свою участь; вѣрная Наташа, въ теченіе четверти часа слышавшая шумъ въ уборной, позабыла всѣ запрещенія барыни, и, уступивъ побужденіямъ своего горячаго сердца, смѣло вошла къ супругамъ. Искоса и мрачно поглядѣвши на Торхановскаго, она помѣстилась возлѣ Лидіи Антоновны и сказала: "кушать подано".
Князь ненавидѣлъ хохлачку и какъ нельзя лучше понялъ цѣль ея прихода. Онъ даже повременамъ боялся Наташи, но на этотъ разъ ему было не до опасеній и не до благоразуміи. Забывшись совершенно, онъ ударилъ преданную дѣвушку.
Этого было слишкомъ много; въ теченіи долгихъ лѣтъ, съ самаго дня брака, князь Давидъ не осмѣливался пальцомъ тронуть ни одного изъ людей, отданныхъ за Лидинькой. Княгиня встала и приказала мужу выйдти изъ ея комнаты.
Еслибъ это приказаніе дано было хотя двумя минутами позже, князь Давидъ былъ бы имъ сраженъ, какъ громомъ. Еще разъ повторяемъ, Торхановскій далеко не могъ назваться дурнымъ человѣкомъ, онъ дѣлался дикъ и неистовъ только въ минуты ревности и слѣдующаго за ней гнѣва. Эти минуты не прошли совершеннно, тѣмъ не менѣе, услышавъ грозное слово, Давидъ будто окаменѣлъ и руки его отнялись.
-- Князь Давидъ, продолжала Лида нетерпѣливо; -- извольте оставить меня и идти въ свои комнаты! Наташа, прочь отсюда, я хочу остаться одна.