Описывать всѣхъ мыслей Лидіи Антоновны въ эти роковыя минуты мы не хотимъ и не можемъ: онѣ слѣдовали одна за другой, съ быстротой тучь въ сильный вѣтеръ; многія изъ нихъ были странны, ибо Лиди еще мало знала людей, еще не привыкла мириться съ оковами практической жизни, но зародышъ ихъ былъ понятенъ и справедливъ. Страданія, вынесенныя княгиней въ эту ночь, порождены были инстинктомъ души возвышенной, а не пустою фантазіей. Еслибъ глазъ художника могъ проникнуть сквозь темную мглу, предвѣстницу разсвѣта, въ спальню нашей юной затворницы, онъ нашелъ бы тамъ сюжетъ для блистательной картины. Вся душевная тоска Лиди выражалась на ея подвижномъ лицѣ и въ положеніяхъ ея тѣла; она не знала куда ей дѣваться и какъ капризный больной безпрестанно перемѣняла мѣсто; стыдъ, волновавшій всю ея воспріимчивую натуру, не былъ стыдомъ скрытымъ и сосредоточеннымъ: при мысли о нелюбимомъ и обидѣвшимъ ее человѣкѣ, Лиди чувствовала, какъ благородная кровь ключемъ подступила къ ея щекамъ, даже къ плечамъ, даже къ груди. Юная, неразвившаяся, но гордая душа сказывалась посреди тревоги, какъ сказывается сильнѣе ароматъ цвѣтка, снятаго жестокой рукою. Лидіи Антоновнѣ было душно, она будто оцѣпенѣла, и сѣвши на коверъ у дивана, подперла обѣими руками свою пылающую голову.
Я не могу болѣе видѣть князя -- повторяла она сама себѣ, стараясь придумать хоть какую нибудь мѣру -- я погубила свое сердце, я сокрушила свою молодость, но я поняла свое положеніе и ни одного дни не останусь съ нимъ вмѣстѣ. Онъ лучше многихъ мужчинъ, онъ добръ по природѣ, онъ не разъ бывалъ мнѣ жалокъ, но я не люблю его, все между нами кончено. На одинъ лишній день нашей съ нимъ жизни, я не соглашусь, хотя бы мнѣ послѣ него сулили сто лѣтъ счастія? Онъ женился на мнѣ противъ моего согласія, онъ оскорбилъ меня неизгладимымъ оскорбленіемъ!"
И будто окаменѣвъ въ своемъ неловкомъ положеніи на коврѣ, бѣдная затворница снова предалась своимъ размышленіямъ, о тягости которыхъ повременамъ свидѣтельствовали, и то рѣдко, одни заглушенныя рыданія.
Казалось, и самъ князь Давидъ наконецъ догадался, что въ жениной спальнѣ совершается что-то для него недоброе. Во второй разъ оставивши свой кабинетъ, онъ тихими стопами пробрался къ двери: можетъ быть, его влекла туда сумасшедшая подозрительность; можетъ быть, онъ дѣйствительно боялся, не огорчилъ ли Лиду болѣе, чѣмъ слѣдовало; можетъ быть, онъ почувствовалъ одинъ изъ припадковъ бѣшеной нѣжности, не разъ заставлявшей его бросать начатыя поѣздки и скакать сломя голову, съ опасностью жизни, по цѣлымъ суткамъ, для того, чтобъ хотя часъ пропости возлѣ Лидіи Антоновны. Такова была натура нашего восточнаго человѣка: въ ней имѣюсь много звѣринаго, подчасъ свирѣпаго, подчасъ хитраго и недостойнаго, но все же она не принадлежала къ разряду натуръ совершенно ничтожныхъ. Въ настоящую минуту, стоя около спальни, Торхановскій, съ чуткостью любовника, разслушалъ вздохи Лидиньки, въ сердцѣ его жгучею искрою вспыхнуло состраданіе, и онъ взялся за ручку двери...
Въ тоже мгновеніе, Лиди заслышавъ знакомый стукъ, очутилась у входа. Какъ могла она, при шатающемся сумракѣ бѣлесоватаго разсвѣта, разглядѣть мѣсто, гдѣ была дверь, какъ могла она однимъ прыжкомъ очутиться у входа прежде, чѣмъ князь успѣлъ повернуть ключь въ замкѣ, этого мы объяснить не беремся. И мало того, что молодая затворница, въ темнотѣ, съ непонятнымъ инстинктомъ явилась на желаемомъ мѣстѣ, рука ея въ тотъ же самый моментъ ухватила задвижку, передвинула ее къ себѣ, и все это было сдѣлано такъ быстро, что Торхановскій, ничего не подозрѣвая, продолжалъ ворочать бронзовую ручку, удивляясь, почему дверь такъ туго отпирается.
-- Лида, наконецъ сказалъ онъ, какъ нельзя ласковѣе: -- не замкнулась ли задвижка съ твоей стороны?
-- Я заперла дверь, послышался твердый, звонкій голосокъ изъ спальни.
-- Помиримся, моя крошка, произнесъ князь, еще ласковѣе.
-- Я прошу васъ не входить болѣе въ мою спальню.
-- Полно дурачиться, Лида, я разсержусь наконецъ.