-- Уйдите отсюда, я стану сидѣть смирно.
-- Эй, Лида! снова началъ Давидъ:-- не доводи меня до крайности, хуже будетъ послѣ!
-- Ничего не будетъ; мы чужіе другъ другу.
Князь похожъ былъ на потеряннаго человѣка. Никогда такъ не хотѣлось ему жить въ к--скихъ степяхъ, или въ ущельяхъ горъ такъ какъ въ эту минуту. Здѣсь ему казалось тѣсно и душно, здѣсь онъ былъ рабомъ европейской жизни, сплетенъ и щекотливости, не смѣлъ взять приступомъ комнаты, за, которой заперся капризный, но милый ребенокъ. О! какъ съумѣлъ бы онъ въ родномъ своемъ краѣ отучить упрямицу отъ ея гадкихъ привычекъ, въ какомъ грозномъ видѣ онъ являлся бы къ ней до самаго ея исправленія! А здѣсь онъ, безсильный, стоитъ около замкнутой двери и поневолѣ долженъ браться за капитуляцію. Проклятый Кисловодскъ, глупѣйшая привычка съѣзжаться толпой поводы и жить будто въ городѣ!
-- Лида, снова сказала, онъ задыхающимся голосомъ:-- это такъ не кончится. Ты меня знаешь, я не уйду такъ. Не твое дѣло бороться со мной -- чего ты хочешь?
-- Чтобъ вы ушли прочь, отвѣчала Лидинька.
-- Кто нибудь долженъ уступать -- ты моложе меня. Забудемъ прежнее -- уступи, Лида.
-- Нѣтъ хуже обиды, какъ уступить нелюбимому человѣку, отвѣтила молодая женщина какъ будто по вдохновенію, сама не зная что за слова у нея вырвались; что такое, произнесла она своимъ тихимъ и по привычкѣ ласковымъ голосомъ.
Голосъ былъ прежній, но мысль могла назваться новою -- она по крайней мѣрѣ до того показалась нова князю Давиду, что онъ оставилъ дверь, и будто оттолкнутый постороннею силою, отступилъ назадъ, шага съ четыре. Черезъ минуту еще, онъ уже былъ къ своемъ кабинетѣ,-- и блѣдный, жолтый, разстроенный до глубины души, какъ снопъ повалился на свое одинокое ложе.
А Лидія Антоновна загородила дверь столомъ и стульями, кончивъ же работу и дождавшись первыхъ лучей солнца, отъ утомленія заснула, какъ воинъ, на коврѣ, возлѣ своихъ заваловъ.