VIII.
Полдневное солнце весело играло на коврахъ и занавѣсяхъ спальни, а лучи его давно дробились уже на кусочкахъ стекла, разбитаго ночью. Когда Лидія Антоновна проснулась, голодъ, мука неудобопереносимая въ молодыя лѣта, началъ мучить бѣдную затворницу; еслибъ эти мученія напали на княгиню ночью, она бы имъ обрадовалась и въ жару юношеской рѣшимости, собралась бы погибнуть голодной смертью, не сдавая цитадели. Утромъ, однако, дѣла глядѣли иначе, не даромъ сказалъ какой-то философъ, что женщина вся сдѣлана изъ мягкаго воска, на которомъ ни какое клеймо не держится. Жизнь стала казаться молодой княгинѣ далеко не такою презрѣнною и жалкою,-- правда, что два года этой жизни были убиты нелюбимымъ человѣкомъ, но впереди было столько еще годовъ, столько надеждъ и столько молодости! Все таки Лиди въ настоящую минуту охотно отдала бы одинъ изъ сказанныхъ годовъ за чашку чая съ хорошимъ завтракомъ -- но откуда было достать чай и завтракъ? Торхановскій, вѣроятно, очень хорошо зналъ, что лучшія крѣпости сдаются, если гарнизону кормиться нечѣмъ. Все вокругъ было глухо и тихо, потому что князь Давидъ, отдавши нужныя приказанія на счетъ блокады, заснулъ и еще не просыпался; голодъ все болѣе и болѣе мучилъ бѣдную узницу, но въ его подступахъ имѣлась хорошая сторона -- порывистая и отчаянная тоска, ночью волновавшая всю душу молодой женщины, замѣтно ослабѣла. Нравственное страданіе сдѣлалось сноснѣе подъ вліяніемъ потребностей физическихъ.
Посидѣвши съ полчаса у окна и разкинувши разумомъ, Лидія Антоновна остановилась на слѣдующемъ рѣшеніи. Принудить ее къ сдачѣ голодомъ, князь Давидъ не былъ въ состояніи.-- Часть оконъ спальни выходила въ садъ Торхановскихъ, другая въ садъ при сосѣднемъ домикѣ, стало быть, въ крайнемъ случаѣ, гарнизону крѣпости оставалось два пути къ отступленію,-- нужно, однако, признаться, къ отступленію бѣдственному. Спасая жизнь и честь, приходилось погубить себя, свою славу первой красавицы и петербургской dame comme il faul, приходилось искать крова въ чужомъ домѣ, прибѣгать къ помощи людей полузнакомыхъ, предать себя на разтерзаніе сплетникамъ всего края, раскрыть передъ всѣмъ свѣтомъ сокровеннѣйшія тайны своей жизни. Сперва злая смерть показалась княгинѣ сноснѣе чѣмъ такой исходъ дѣла, но послѣдовалъ еще одинъ приступъ томительнаго голода,-- и смерть показалась хуже. Лиди рѣшилась терпѣть голодъ долго, терпѣть до завтрашняго разсвѣта. Если до тѣхъ поръ не будетъ изыскано никакихъ средствъ къ спасенію, она должна была закутаться потеплѣе, спуститься въ окно, къ счастію находившееся не высоко отъ земли, пройти въ первый казачій домикъ, отдать хозяину всѣ свои деньги и, въ замѣнъ того, потребовать, чтобъ онъ довезъ ее на чемъ ему будетъ угодно -- до Пятигорска, гдѣ проживала одна изъ лучшихъ и добрѣйшихъ кавказскихъ дамъ, полковница Наталья Николаевна Мальшевская. Съ этой женщиной, уже можетъ быть знакомой нашему читателю изъ разсказа о приключеніяхъ черкешенки Джанетъ, Лидія Антоновна видѣлась всего три раза, но все таки умѣла различить въ ней сотню рѣдкихъ достоинствъ. Подъ покровительствомъ Мальшевской и ея мужа, человѣка довольно сильнаго на Кавказѣ, Лиди должна была оставаться до полученія отвѣта отъ родителей, которымъ будетъ послано особое письмо, съ изложеніемъ всѣхъ событій, по эстафетѣ. О князѣ Давидѣ узница думала мало и какъ-то холодно. Торхановскій умеръ для Лидіи Антоновны. Не питая къ нему ни злобы, ни отвращенія, княгиня, еслибъ ей сейчасъ предложили или спрыгнуть въ обрывъ сзади сада, или поцаловать князя, безтрепетно рѣшилась бы на первое. Все было кончено между супругами.
Пока Лиди думала такимъ образомъ, блѣднѣя и почти плача отъ приступовъ врага, сокрушившаго всю свирѣпость желѣзнаго Уголино, черезъ нѣсколько комнатъ послышались шумъ, крики и топанье ногъ, шумъ приближался съ каждымъ мгновеніемъ и наконецъ раздался возлѣ самой двери. Нѣсколько голосовъ кричало и спорило, но надъ общимъ шумомъ властвовалъ сильный и тонкій дискантъ, произносившій слова самаго рѣзкаго содержанія, съ примѣсью разныхъ народныхъ оборотовъ, доступныхъ только для жительницы благословенной Малороссіи. Въ этомъ женскомъ голосѣ слышалось столько энергіи и рѣшимости, онъ звенѣлъ и дробился съ такой неутомимостью, что перекричать его нельзя было цѣлому десятку баритоновъ, теноровъ и глухихъ басовъ.
-- Наташа! радостно вскричала Лиди, отодвигая завалы, но еще не отдергивая задвижки, изъ предосторожности.
-- А вотъ пройду, дурни эдакіе, кричала субретка: -- пройду, коли сказала, и знать не хочу вашего глупаго пана! Прочь, жиды черномазые!.. тутъ было прибавлено еще нѣсколько крѣпкихъ словъ, упомянуты историческія именя Езопа и Мазепы, да сверхъ того, посулена чуть не всѣму свѣту самая тресучая лихорадка.
-- Пропустите,-- вмѣшался въ разговоръ одинъ изъ грузинскихъ служителей, наиболѣе преданныхъ княгинѣ: -- только сами уйдемъ поскорѣе, будто не видѣли.
-- А ну васъ къ чортовой матери! снова воскликнула Наташа, наконецъ отворивъ дверь и влетая къ своей госпожѣ, сердитая и разстрспанная, съ лицомъ горѣвшимъ будто облака надъ пожаромъ. При видѣ своей милой барыни, блѣдной, нераздѣтой и изнуренной, хохлачка прежде всего начала рыдать, но кричать и браниться не перестала. Крикъ былъ для нея жизнью, необходимостью, отрадою во всѣхъ случаяхъ жизни, и на этотъ разъ, было много предлоговъ для крика. Въ пять минутъ Наташа надавала князю Давиду именъ тысячу, одно другого выразительнѣе, одно другого смѣшнѣе и грубѣе, за тѣмъ дѣло пошло на ласковыя названія Лидинькѣ, которая оказалась въ одно время горлинкой, ангеломъ, божіей овечкой и богъ знаетъ еще чѣмъ. Мало того, родители Лиди были обруганы, но съ чувствомъ и какъ-то почтительно, досталось и какой-то свахѣ, обманщицѣ и подговорщицѣ, хотя всякій можетъ понять, что въ бракѣ Лиди, конечно, не была виновата ни одна сваха. И хорошо, что свахи не было, ибо то, чего насулила ей Наташа, и на этомъ и на томъ свѣтѣ способно было привести въ ужасъ самаго хладнокровнаго слушателя. Утѣшительнѣе всего оказалось то, что не давая говорить своей барынѣ, неистовствуя на всю спальню и крича на весь домъ, Наташа не позабыла, однако, обязанности горничной, прибрала комнату и черезъ нѣсколько минутъ, пробравшись въ буфетъ, принесла оттуда полный завтракъ. При видѣ того съ какимъ аппетитомъ молодая хозяйка приступила къ утоленію голода, хохлачка снова разплакалась и безъ церемоніи усѣвшись противъ Лидіи Антоновны, подперши голову обѣими руками, принялась глядѣть на свое обожаемое сокровище.
Это нѣмое обожаніе въ одно время и разстрогало и разсмѣшило княгиню, она улыбнулась и подала Наташѣ руку, которую та покрыла горячими поцалуями. Еще разъ засмѣялась Лиди и съ хохлачкой послѣдовало совершенное превращеніе -- изъ Гераклита она превратилась въ Демокрита, изъ плачущей бабы въ веселую говорунью, изъ крикливой трещотки въ нѣжно ласковаго ребенка. Нѣсколько разъ еще она разсмѣшила госпожу своими ласками, насказала ей пропасть разной чепухи, передразнила голосъ и походку князя, дала замѣтитъ, что не надо только поддаваться желтоглазому, а то все устроится, все будетъ хорошо и пойдетъ, какъ по маслу. Замѣтивъ наконецъ на лицѣ барыни нѣкоторое утомленіе, Наташа, съ инстинктомъ, который только дается преданностью, поспѣшила прекратить свои шутки, завѣсила разбитое окно гардиною, помогла Лидіи Антоновнѣ снять вечернее платье, разплела ей волосы и причесала ихъ съизнова, надѣла на нее бѣлый пеньюаръ и туфли, положила ее въ оправленную постель, дала ей въ руки книгу вверхъ ногами, а сама, вынувши изъ кармана толстый чулокъ съ воткнутыми въ него огромными спицами, сѣла, какъ можно далѣе, къ окну, и занялась работой, въ глубокомъ молчаніи.
-- Наташа, сказала въ это время Лиди, начиная чувствовать странное, давно ей незнакомое наслажденіе совершеннымъ отдыхомъ тѣла и духа: -- Наташа, ты не отворишь безъ меня двери?