Но хохлачка, какъ мы уже сказали не сильна была по части придумыванія чего бы то ни было. Она могла только сказать, что не боится ни хохлатаго, ни желтоглазаго, и что обоихъ отдуетъ кочергой, если они сунутся въ барынину спальню.
IX.
Въ этотъ самый печальный вечеръ, за полверсты отъ дома Торхановскихъ, въ одномъ изъ домиковъ солдатской слободки, находившихся между крѣпостью и тѣмъ пунктомъ, гдѣ въ наше время помѣшается госпиталь для нижнихъ воинскихъ чиновъ, происходила сцена довольно оригинальная, хотя и не совсѣмъ изящная. Но такъ какъ романистъ не можетъ же весь вѣкъ свой останавливаться на предметахъ изящныхъ и опять изящныхъ, то мы попросимъ у читателей позволенія вкратцѣ описать сказанную сцену, присовокупивъ между прочимъ, что въ настоящее время подобнаго рода приключенія никогда не случаются на кавказскихъ водахъ.
Въ просторной, но неопрятной комнатѣ, стѣны которой были вымазаны извѣстью и гдѣ сквозной вѣтеръ дулъ изъ всѣхъ угловъ, изъ подъ пола и изъ оконъ, за складнымъ ломбернымъ столомъ, украшеннымъ одними лоскутьями когда-то зеленаго сукна, сидѣлъ уже знакомый намъ петербургскій игрокъ Семенъ Игнатьевичъ съ двумя армянами; одного изъ которыхъ мы уже видѣли за игорнымъ столомъ на балѣ Собранія. Игра тянулась въ домикѣ съ двухъ часовъ прошлой ночи до двѣнадцати часовъ настоящей и только что кончилась совершеннымъ пораженіемъ заѣзжаго гостя. Семенъ Игнатьичъ, еще за четыре часа назадъ обыгравшій впухъ таинственнаго армянина и его пьянаго дядю Георгія, въ настоящую минуту оставилъ на столѣ своихъ шестнадцать тысячъ ассигнаціями. Но таковъ былъ азартъ боя, такъ сильно нервное раздраженіе съ нимъ неразлучное, такъ много тысячъ рублей переходило изъ рукъ въ руки за эти сутки, что столичный игрокъ, подобно человѣку, раненному на приступѣ, почти не чувствовалъ страданія, сгоряча. Всякій порядочный человѣкъ, взглянувъ на общій видъ комнаты, на группу игроковъ, наклонившуюся къ столу для разсчета и озаренныхъ совершенно догорѣвшею сальной свѣчкою (о стеаринѣ тогда не было и слуховъ) почувствовалъ бы особенную тягость и сильное отвращеніе. Блѣдность лицъ, дымъ отъ крѣпкаго табаку, разбитыя бутылки въ углу вмѣстѣ съ остатками завтрака, чая и обѣда, скомканныя постели, пролитое вино на полу,-- все было гадко и отвратительно. Табачная зола грудами лежала на окнахъ, вмѣстѣ съ деньгами и дорогими вещами (Георгій дошелъ было до того, что проигралъ часы и оружіе). Даже кинжалы и винтовки, еще висѣвшія на одной изъ перепачканныхъ стѣнъ, имѣли видъ какой-то зловѣщій; все помѣщеніе сходствовало съ однимъ изъ притоновъ буйства и преступленія, такъ дивно изображаемыхъ кистью великаго Гогарта. Семенъ Игнатьичъ предложилъ играть еще, съ гнилою улыбкой показывая еще пачку ассигнацій, но одинъ изъ армянъ сказалъ "до завтра", другой уже спалъ, склонившись головой къ краю постели и храпѣлъ богатырскимъ храпомъ. Видя совершенное изнуреніе партнеровъ, петербургскій игрокъ вышелъ, самъ шатаясь. Казалось, однако, что какое-то странное подозрѣніе туманило его голову, онъ очень тщательно оглядѣлъ переднюю, сказалъ нѣсколько словъ съ армянскимъ мальчикомъ, подавшимъ ему шинель, тронулъ нѣсколько тюковъ съ товарами, привезенными, по словамъ Георгія, на горячеводскую ярмарку,-- но всѣ наблюденія не подвинули его догадокъ: и помѣщеніе, и товары и прислуга, не имѣли въ себѣ ничего подозрительнаго. Въ раздумьи постоявъ около крыльца, Семенъ Игнатьичъ тихо опустилъ голову и поплелся къ парку, черезъ который должно было ему пройти къ своему помѣщенію. Уже отойдя до ста шаговъ тихими стопами, онъ вдругъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ, зачастилъ ногами и быстро изчезъ подъ горою -- тутъ только съ ясностью поразила его мысль о томъ, что онъ проигралъ часть своего состоянія. Рана дала себя почувствовать.
Едва пропала въ отдалѣніи некрасивая фигура пріѣзжаго, какъ рѣзкій и звонкій, безконечный, истинно гомерическій хохотъ раздался по унылой мазанкѣ, по той самой комнатѣ, гдѣ еще догорала зловѣщая сальная свѣчка, гдѣ разсыпанныя деньги, истрепанныя карты, изломанные мѣлки и остатки грязнаго ужина свидѣтельствовали о картежной оргіи, тянувшейся цѣлыя сутки. Первый залился богатырскимъ смѣхомъ армянинъ Георгій, тотъ самый полусонный и будто рехнувшійся отъ пьянства Георгій, который за минуту назадъ храпѣлъ, уткнувши носъ въ одѣяло, изображая изъ себя картину полнаго, унизительнаго изнеможенія. Но впрочемъ, то не былъ тупой и сѣдой Георгій, какимъ его только что видѣлъ Семенъ Игнатьичъ, вмѣсто старика, дрожащаго надъ золотой монетой, сгорбленнаго и разслабленнаго виномъ, посреди мазанки стоялъ, какъ колонна, стройный и статный молодецъ лѣтъ двадцати пяти, съ лицомъ нетолько молодымъ и свѣжимъ, но истинно красивымъ. Яркіе глаза, орлиный носъ и выраженіе безграничной смѣлости на всемъ лицѣ стоили лучшаго человѣка, двѣ безсонныя ночи и сутки утомительнаго притворства не погасили его огненнаго взгляда, его сосредоточенной энергіи. Товарищъ молодого человѣка, первый закинувшій удочку петербургскому жрецу фортуны, тоже выправился, выровнялся и, сбросивъ съ себя неловкій кафтанъ съ откидными рукавами, явился будто въ новой кожѣ. Лицо его хитрое и лукавое вмѣстѣ съ тѣмъ отличалось какимъ-то особенно веселымъ выраженіемъ,-- онъ былъ толстъ по прежнему, но уже не сохранялъ въ себѣ никакихъ признаковъ разъѣзшагося торгаша, щеголяющаго своей цѣпью и золотыми перстнями. Въ довершеніе метаморфозы, къ двумъ пріятелямъ присоединился еще третій, юноша лѣтъ семнадцати, болѣе похожій на дѣвочку чѣмъ на юношу. На немъ тоже былъ армянскій нарядъ,-- это онъ разыгривалъ роль служителя, подавалъ карты, устроивалъ ужинъ и набросилъ шинель на плечи Семена Итатьича.
-- Вотъ и моя доля, со смѣхомъ сказалъ мальчикъ, кидая къ лежащей на столѣ грудѣ денегъ два абаза.-- Это я получилъ отъ него, когда онъ былъ въ выигрышѣ на двадцать тысячъ.
И всѣ расхохотались съизнова самымъ юношескимъ и заразительнымъ смѣхомъ.
-- А, господа, я вижу, что операція совершилась удачно! раздался чей-то голосъ за стѣною, и въ растворенную дверь вошелъ четвертый персонажъ, отчасти намъ знакомый, то-есть Антонъ Ильичъ Барсуковъ, въ бѣлой фуражкѣ и черкесскѣ, спускавшейся почти до пятокъ.
И затѣмъ всѣ четверо, ухватившись за руки, и медленно двигаясь вокругъ стола съ деньгами, затянули старинную знаменитую пѣсню, глупую по словамъ, но прекрасную напѣвомъ, пѣсню когда-то популярную и всѣмъ извѣстную:
Бѣсъ проклятый дѣло вамъ затѣялъ,