Такъ какъ читатель, по всей вѣроятности, очень хорошо знаетъ, что молодые и красивые юноши не за тѣмъ появляются въ повѣстяхъ и легендахъ, чтобы погибать въ концѣ первой главы, то мы испрашиваемъ себѣ дозволенія, не стѣсняясь потребностію эффектовъ, тотчасъ же изложить похожденія Оленинскаго въ тѣ самыя минуты, когда друзья считали его убитымъ, или по крайней мѣрѣ увлекаемымъ въ тяжкую и постыдную неволю.
Проѣхавъ станицу и миновавъ степную часть дороги, нашъ молодой всадникъ спокойно добрался до горнаго пути -- того мѣста, гдѣ начинается ущеліе и гдѣ цѣлые ряды коническихъ возвышенностей то бѣлыхъ или покрытыхъ зеленью, то темныхъ и угрюмыхъ, какъ стѣны старой изстрѣлянной крѣпости, начинаютъ тѣсниться надъ Подкумкомъ и по временамъ свѣшиваться надъ головой путника, изумленнаго внезапнымъ переходомъ отъ равнины къ скаламъ и утесамъ. Мало во всей Россіи мѣстъ болѣе сумрачныхъ и уныло-плѣнительныхъ. Весь пейзажъ выигрывалъ еще больше отъ страннаго освѣщенія, составленнаго изъ послѣднихъ отблесковъ зари, смѣшивающихся съ первыми лучами только-что выходившаго мѣсяца. Голова Оленинскаго закружилась не столько отъ быстрой ѣзды, сколько отъ восхищенія, возбужденнаго въ немъ видомъ окрестности и отдаленныхъ кремнистыхъ горъ, таинственно выглядывавшихъ по временамъ изъ-за гряды ближайшихъ къ нему возвышенностей. Горный потокъ, шумѣвшій по камнямъ, далеко-далеко внизу шепталъ какую-то рѣчь, невнятную, но поэтическую. Какъ сонныя грёзы въ лѣтнюю ночь, поминутно смѣнились меланхолическія картины окрестности справа и слѣва, вверху и внизу, вдоль по бѣлой дорогѣ, будто искрившейся во всю длину по причинѣ своей каменистой поверхности. Десять разъ сердце молодого путника подъ вліяніемъ чудныхъ видѣній будто хотѣло выпрыгнуть изъ его груди, десять разъ слезы выступали на глаза Оленинскаго, и онъ тихо отиралъ ихъ, не зная самъ, были ли то слезы восторга, радости, унынія и горести. Въ мысляхъ его происходила завидная путаница, знакомая только людямъ, испытавшимъ всѣ ощущенія молодости,-- и не простой, а счастливой и блистательной молодости. Оленинскій то пускалъ коня вскачь, то вдругъ его останавливалъ и ѣхалъ шагомъ, слѣдя глазами за каждой перемѣной скалистой мѣстности, почти желая бросить коня и сойдти на траву, смоченную росою, жадно броситься на нее и лежать въ зелени до утра, плача безъ причины, вспоминая лучшіе годы своего дѣтства; то вспоминалъ онъ, что на пути ему нетрудно черезъ минуту встрѣтить врага предпріимчиваго и безпощаднаго. А вспоминая о томъ, гордо выпрямлялся грудью, касался правой рукой своего оружія и дыша горнымъ воздухомъ, такъ возбуждающимъ всѣ воинственные инстинкты души человѣческой, почти желалъ и нападенія, и бѣшенаго боя грудь съ грудью, и побѣды, и погони за уступившимъ недругомъ. На короткія минуты Оленинскій забывался совершенно: онъ не могъ сообразить, гдѣ и въ какое время дня онъ ѣдетъ,-- начало ночи казалось ему разсвѣтомъ и красная линія померкшей зари на западѣ -- предвѣстницей солнечнаго восхода. Лошадь его захотѣла пить и сама, мастерски выщупывая копытами крѣпкое мѣсто, спустилась къ рѣчкѣ. Своеволіе это только одно вывело нашего пріятеля изъ его оцѣпененія. Давши коню напиться и перемѣстивъ сѣдельные пистолеты за поясъ, онъ поднялся опять на дорогу, два раза переѣхалъ въ бродъ Подкумокъ -- и наконецъ добрался до линіи кремнистыхъ горъ, у подножія которыхъ лѣпилась станица Кисловодска, будто кучка игрушечныхъ домиковъ.
До крѣпости и цѣлебнаго источника оставалось версты двѣ или три; длинная аллея изъ пирамидальныхъ тополей, видомъ похожихъ на кегли гигантскаго размѣра, обозначилась озаренная луною но дорогѣ къ богатырскому ключу. Съ отрадой, понятною людямъ, часто бывавшимъ въ дальней дорогѣ, посреди краевъ унылыхъ или удаленныхъ отъ Европы, Оленинскій примѣтилъ по сторонамъ дороги всѣ признаки такъ давно имъ забытой изящной и осѣдлой жизни. Живописные домики украшали собою скаты холмовъ, снова сдвигавшихся направо и налѣво, другіе дома, съ балконами, зелеными кровлями и садиками, сидѣли въ разсыпную на долинѣ, пересѣченной во всю длину рѣчкою; по всему незастроенному пространству той же долины тянулся паркъ, котораго могучая растительность составляла его главную и неоцѣненную прелесть. Высоко надъ прямыми стволами деревьевъ, будто надъ лабиринтомъ изъ темныхъ колоннъ, сцѣплялась, раскидывалась и перепутывалась ихъ широколиственная зелень, будто кровля, непроницаемая ни дождемъ, ни лучами солнечными. Зеленые холмы окаймляли паркъ, замыкали долину со стороны крѣпости, заслоняли мѣсяцъ, залипавшій всю окрестность серебрянымъ свѣтомъ; между тѣмъ какъ ночной воздухъ, пресыщенный благоуханіемъ полевыхъ и садовыхъ цвѣтовъ, туманилъ голову, причинялъ трепетаніе сердца.
Нашъ Оленинскій, за неимѣніемъ многихъ качествъ, приличныхъ романическому герою, имѣлъ нѣкоторыя юношескія достоинства, въ совершенствѣ развитыя боевой жизнью и вліяніемъ природы кавказской, такъ хорошо дѣйствующей на развитіе молодого человѣка. Во-время перенесенный отъ пустой петербургской жизни въ сферу, гдѣ нельзя было шагу ступить безъ смѣлости и самостоятельности, въ край, гдѣ столичная апатія и модное nil admirari могли только насмѣшить собой публику, нашъ герой не только сохранилъ всю чистоту и воспріимчивость юности, но во многихъ отношеніяхъ могъ назваться гораздо моложе своего возраста. Нигдѣ не даютъ товарищу прозваній такихъ мѣткихъ и живописныхъ, какъ въ полкахъ и всякаго рода военныхъ командахъ: Оленинскаго всѣ сослуживцы и даже офицеры младшіе его чиномъ звали не иначе, какъ истиннымъ прапорщикомъ. Не смотря на свои чины и знаки отличія, нашъ молодой человѣкъ служилъ какъ бы олицетвореніемъ всѣмъ знакомаго и всѣмъ милаго типа юноши въ первомъ офицерскомъ чинѣ, типа такъ уважаемаго великими полководцами, считая въ томъ числѣ нашего Суворова, всегда любившаго и лелѣявшаго прапорщиковъ. Оленинскій дѣйствительно былъ истиннымъ и вѣчнымъ прапорщикомъ по своей веселой храбрости, по своей моложавой наружности, по готовности влюбляться во всѣхъ женщинъ и по многимъ другимъ замашкамъ. Надъ нимъ много смѣялись, но его уже начинали цѣнить какъ офицера, подававшаго огромныя надежды въ будущемъ, то есть соединявшаго запасъ всѣмъ доступной храбрости съ распорядительностью, въ тяжелую минуту боя умѣвшаго сказать веселое слово солдату, полезное замѣчаніе товарищу, а въ случаѣ спроса и начальнику. Въ частной жизни достоинства Оленинскаго казались менѣе ясными, можетъ быть, по причинѣ его лѣтъ, а можетъ быть и по недостатку людей, способныхъ его понятъ какъ слѣдуетъ. То капризный, то способный къ перенесенію всякихъ трудовъ, то апатичный, то самонадѣянный, то кроткій, то вспыльчивый, то простой какъ дитя, то преданный сантиментальному пустословію, какъ худшій изъ героевъ Марлинскаго, нашъ пріятель обладалъ неоспоримымъ запасомъ поэзіи -- не той, которая пишется со скрежетомъ зубовъ, печатается на мягкой бумагѣ и потомъ восхищаетъ институтокъ, а поэзіи, какая должна вмѣстѣ съ кровью играть около сердца каждаго юноши, непораженнаго золотухой или другими зловредными болѣзнями. Потому всю свою жизнь Оленинскій провелъ счастливо, потому и въ ночь, описанную нами, онъ считалъ себя блаженнѣйшимъ изъ смертныхъ въ подсолнечной, не имѣя къ тому, повидимому, никакого основанія, кромѣ южной ночи, луннаго сіянія, свѣжей зелени и красавца коня, игравшаго подъ сѣдломъ послѣ длиннаго переѣзда, какъ будто бы ему довелось всего сдѣлать двѣ или три лансады. Даже вороной конь, повидимому, оказался лишнимъ для совершеннаго счастія, потому что около самого источника, нынѣ бьющаго посреди величавой галлереи, а въ то время просто огороженнаго нѣсколькими перекладинами на тумбахъ, нашъ герой спрыгнулъ на землю и, привязавъ лошадь гдѣ-то къ дереву, опять подошёлъ къ нарзану, легъ около и, зачерпнувъ искрометной влаги, выпилъ ее съ такимъ наслажденіемъ, съ какимъ мы никогда не пьемъ шампанскаго, умылъ лицо и долго потомъ, не покидая своего мѣста, вслушивался въ шипѣніе и бурчаніе ключа, пѣнившагося подъ его глазами.
Молодому человѣку стало еще веселѣе и отраднѣе. Очень не мудрено, что окрестный воздухъ, на разстояніи нѣсколькихъ десятковъ шаговъ напитанный живительнымъ газомъ, тому много содѣйствовалъ. Но если всадникъ наслаждался, конь его, но видимому, не былъ вполнѣ доволенъ своимъ положеніемъ. Чуть Оленинскій отошелъ отъ аллеи, хитрое животное, примѣтивъ слабость узла, которымъ задернутъ былъ поводъ, завертѣлось около тополя и, потянувъ свои узы, сдѣлало поворотъ въ другую сторону, а на пути тихо, тихо ослабило ихъ еще болѣе. При четвертомъ или пятомъ кругѣ поводъ упалъ на землю и развязался. Тогда лошадка безъ шума, какъ котъ, пробралась къ дорогѣ и, убѣдившись въ успѣхѣ своего коварства, взмахнула хвостомъ, радостно рванулась всѣмъ корпусомъ и, какъ изъ лука стрѣла, пустилась къ Есентукамъ, не желая ночевать нигдѣ, кромѣ барсуковской конюшни.
III.
Отрадная, но никакъ не мертвая тишина царствовала по всей знаменитой долинѣ, свидѣтельницѣ столькихъ проказъ и нѣжныхъ свиданій, любовныхъ ссоръ и слезъ разлуки и многихъ поэтическихъ моментовъ жизни человѣческой. Луна, добравшись до середины неба и наконецъ перевысивъ горы, засіяла какъ бенгальскій огонь на фейерверкѣ; при блескѣ ея влѣво отъ Оленинскаго и высоко надъ его головой обрисовалось въ зелени тополей, ясеней и липъ большое строеніе, ярко сіяющее огнями. Слабо доносились оттуда звуки духовой музыки, между тѣмъ какъ по одной изъ заднихъ аллей начали мелькать бѣлыя платьица, вѣроятно платья дамъ, поспѣшавшихъ на танцы въ собраніе. Жизнь европейская со всей своей обстановкой -- жизнь, навѣки утратившая свое значеніе для насъ, городскихъ жителей, разомъ раскинулась передъ юношей, болѣе года повидавшимъ ничего кромѣ степи, хотя и затканной цвѣтами, кромѣ дикихъ горъ, хотя и покрытыхъ вѣчнымъ снѣгомъ. Прелесть всего вида необходимо увеличилась мечтою о ней, невинной мечтою, безъ которой, можетъ быть, молодые люди не умѣли бы находить сладости въ безчисленныхъ дарахъ, разсыпанныхъ благимъ Провидѣніемъ на долю юности. Оленинскій почувствовалъ, что вся усталость его покинула. Еслибъ ему дозволено было, въ своемъ походномъ нарядѣ, явиться посреди танцующей компаніи, онъ, конечно, не сталъ бы въ углу залы съ лорнетомъ, какъ слѣдуетъ лицу новоприбывшему, а безтрепетно пустился бы на всѣ извѣстныя, полуизвѣстныя и вовсе неизвѣстныя ему пляски. Чѣмъ явственнѣе доносились до ушей юноши раздражительные звуки такъ давно неслыханной имъ музыки, тѣмъ болѣе сердце его наполнялось той безпричинной порывистой радостью, для возбужденія которой и придумана музыка. Остановившись посреди большой аллеи, около грота, впослѣдствіи такъ прославленнаго геніемъ великаго кавказскаго поэта, Оленинскій почувствовалъ сильное желаніе идти вверхъ по лѣстницѣ, во что бы то ни стало, и только одно появленіе на ступеняхъ нѣсколькихъ дамъ въ самыхъ щеголеватыхъ нарядахъ побудило его поскорѣе укрыть въ чащѣ свою дорожную фигуру и нарядъ, способный ужаснуть веселящуюся публику.
Тихо двигаясь вверхъ по горѣ и прислушиваясь къ музыкѣ, то осторожно ступая по выдавшимся камнямъ, то притаптывая росистую траву, отъ которой съ каждымъ движеніемъ ноги поднималось благоуханіе сокрушенныхъ растеній, нашъ молодой человѣкъ пробирался все выше и выше, по крутизнѣ нынѣ сглаженной и пересѣченной дорожками, а въ то время совсѣмъ поросшей частыми липами, позволявшими каждому посѣтителю водъ, не желавшему лично являться въ собраніе, наблюдать всю картину бала, стоя подъ самыми окнами строенія. Тамъ и сямъ около Оленинскаго, подъ кустами сидѣла, стояла и лежала публика, не имѣвшая охоты или права присутствовать на балѣ, то есть горничныя, казачки, пріѣзжіе байбаки и наконецъ компанія мирныхъ кабардинцевъ,-- племени, съ давняго времени имѣющаго особенное влеченіе ко всѣмъ проявленіямъ нашей образованной жизни. Первый взглядъ сквозь растворенныя окна по внутренность бѣлой залы съ лампами, гирляндами цвѣтовъ и кружками нарядныхъ женщинъ почти ослѣпилъ Оленинскаго, у него сердце затрепетало и передъ глазами забѣгали зеленые огоньки. Бальное помѣщеніе, прелесть котораго состояла въ простотѣ, безукоризненной чистотѣ и группахъ изъ свѣжей зелени по угламъ, окончивалось дверями въ другую большую комнату, гдѣ тоже бродили люди обоего пола. Всюду танцовали,-- такъ много набралось посѣтителей; всѣ почти дамы имѣли на себѣ бѣлыя платья; на террасѣ и на отлогой каменной лѣстницѣ, сбѣгающей черезъ всю гору къ главной аллеѣ парка, толпились посѣтители, покинувшіе залъ для того, чтобъ налюбоваться видомъ лѣтней лунной ночи. Глазу, отвыкшему отъ многолюдныхъ собраній съ ихъ неизбѣжными пятнами и смѣшными сторонами, все казалось новымъ, свѣжимъ, улыбающимся, молодымъ и необыкновенно блистательнымъ. Усачи въ венгеркахъ, тамъ и сямъ свирѣпо топающіе въ мазуркѣ, старикашки, учившіеся танцамъ во времена Вестриса и оттого отвертывавшіе всякое па со стараніемъ неописаннымъ, дамы отлично разряженныя и плохо одѣтыя, даже вѣчныя зрительницы чужого веселья,-- престарѣлыя невѣсты и горбатыя гостьи, даже ряды мусульманъ, засѣдавшіе, подобно кумирамъ одинъ возлѣ другого, не возбуждали въ душѣ Оленинскаго никакихъ признаковъ неприличной веселости. Разныя отклоненія отъ моды нисколько не тревожили человѣка, отвыкшаго отъ моды съ ея прихотями. Слишкомъ шумные проблески веселья не казались странными юношѣ, у котораго на сердцѣ было весело. Всѣ женщины собранія казались Оленинскому гуріями, достойными магометова рая, воздушными пери волшебной долины, цвѣтками образованной Европы, доннами, за одинъ взглядъ которыхъ можно было сейчасъ пойдти на ножи и шашки.... За минуту сладкаго ощущенія, волновавшаго всю душу нашего молодого героя при видѣ чужого веселья, можно было отдать всю жизнь какого нибудь столичнаго нахальнаго фата, умѣющаго только тяготить себя и другихъ, глупо усмѣхаться на пирахъ -- гдѣ поэзія образованной жизни должна тѣшить сердце человѣческое, и безплоднымъ, такъ часто поддѣльнымъ равнодушіемъ портить себѣ блага юности, которыхъ періодъ такъ быстро, даже слишкомъ быстро для насъ проходитъ!
Но гдѣ наконецъ, посреди всей толпы порхающихъ нимфъ, въ этомъ водоворотѣ изъ бѣлоснѣжныхъ платьевъ и букетовъ, яркихъ глазъ и пышныхъ волосъ, улыбающихся невѣстъ и гордыхъ красавицъ, находилась она, путеводная звѣзда юнаго странствователя по степямъ и ущельямъ, предметъ первой привязанности, товарищъ ребяческихъ игръ и предметъ рыцарскихъ помысловъ Оленинскаго? Около многихъ дамъ толпились старички и офицеры, многія блистали туалетомъ и молодостью, на многихъ жадно поглядывали даже горцы въ своихъ бѣлыхъ шапкахъ и, поглядывая, испускали весьма забавные гортанные звуки; каждая изъ нихъ походила на прежнюю Маленькую Лиди, покинутую именно въ ту пору, когда дѣвушки, переходя въ совершенный возрастъ, измѣняются и лицомъ, и ростомъ, и станомъ; но въ которой парѣ находилась Лиди настоящая, Лиди старыхъ годовъ, Оленинскій не могъ дать себѣ отчета, не смотря ни на какія усилія. Нашъ молодой другъ былъ въ той завидной порѣ жизни, когда человѣкъ, по видимому привязанный къ одной женщинѣ, любитъ въ ней всѣхъ женщинъ, весь женскій полъ, или по крайней мѣрѣ всю молодую и красивую часть женскаго пола. Каждая изъ молодыхъ особъ, танцующихъ въ кисловодной залѣ собранія, въ свою очередь казалась ему настоящей Лиди: одна обманывала его память какимъ нибудь милымъ поворотомъ посреди танца, другая сбивала его съ толка, особенно улыбнувшись своему кавалеру, волосы третьей были такъ длинны и густы, какъ у одной только женщины во всемъ свѣтѣ. Оленинскому было очень пріятно и очень совѣстно, но временамъ ему хотѣлось отъ стыда заплакать. Какъ, столько лѣтъ грезить женщиной и не узнать ее среди толпы, проскакать нѣсколько верстъ съ одной мечтою въ головѣ и не встрѣтить олицетворенія этой мечты, любить самымъ рыцарскимъ образомъ и даже не помнить въ лицо дамы своего сердца! Близорукій волокита, когда нибудь имѣвшій несчастіе явиться на балъ безъ лорнета, или почитатель модной танцовщицы, потерявшій при входѣ въ театръ свою зрительную трубку, одни могутъ вообразить положеніе Саши Оленинскаго. Подобно этимъ близорукимъ селадонамъ онъ смотрѣлъ, не зная куда смотрѣть, искалъ той, которую его глаза не имѣли силы узнать, ошибался и стыдился своихъ ошибокъ. Передъ нимъ, какъ свѣтлыя пятна, мелькали образы, между которыми онъ не умѣлъ различать любимаго образа, кипѣло дѣйствіе, смыслъ котораго былъ для него затерянъ. Со стороны своихъ сосѣдей-наблюдателей нечего было ждать пособія; наблюдательные посты передъ домомъ занимались татарами, глядѣвшими внутрь залы такъ жадно, какъ у насъ публика амфитеатра, или, по просту, райка, глядитъ на театральное сраженіе, пожаръ или "разрушеніе хижины". Оленинскій уныло поникнулъ головой и въ душѣ самъ себя назвалъ дитятей.
Такъ прошелъ часъ и еще часъ, но кто способенъ считать часы лунной южной ночи посреди музыки, запаха розъ, увлаженныхъ росою и зрѣлища, напоминающаго рай Магометовъ? Только черезъ долгое время одно неожиданное обстоятельство прервало поэтическое раздумье нашего пріятеля: вправо отъ него, на дорогѣ, ведущей къ заднему фасу собранія, послышался храпъ лошадей и звукъ оружія. Еще минута,-- и шумъ усилился, смѣшанныя фразы и рѣзкій голосъ команды обозначились посреди окрестной тишины; еще минута, и Оленинскій ясно различилъ голосъ Барсукова, такъ недавно оставленнаго въ Есентукахъ, посреди полнаго бездѣйствія, въ ожиданіи штоса или ланскнехта.