-- Что съ ней будетъ сегодня вечеромъ! сказалъ онъ, будто просыпаясь отъ сна, и вмѣстѣ съ тѣмъ подошелъ къ Барсукову, уже лицомъ къ лицу.
-- Дарю тебѣ этотъ день, угрюмо сказалъ онъ, и снова лицо его сдѣлалось страшнымъ, какъ и прежде.-- Если ты не умрешь отъ стыда, если ты можешь прожить до вечера послѣ всего, сдѣланнаго тобою, я тебя сыщу послѣ бала и мы кончимъ наши счеты. Можешь защищаться или не защищаться: мнѣ все равно, я хочу твоей крови. Шайкѣ твоей можешь сказать, что ее ждетъ вечеромъ, можешь сказать ей... передъ тѣмъ, чтобы тронуть одинъ волосокъ Лидиньки, ей придется перешагнуть черезъ человѣка, который не дастъ и не попроситъ пощады. А теперь вонъ отсюда!
Не давая себѣ труда искать ключъ отъ двери, Оленинскій толкнулъ ее ногой, слабый замокъ отскочилъ тотчасъ же и наконецъ передъ Антономъ Ильичомъ открылся путь къ отступленію. Онъ вышелъ какъ отуманенный, отвязалъ лошадь, сѣлъ въ сѣдло, проѣхалъ до своей квартиры, хотѣлъ было слѣзть съ коня, но вдругъ увидѣлъ на противоположномъ концѣ дороги Торхановскихъ, старшаго и младшаго, съ Щелкуновымъ и собесѣдниками передпрошлой ночи, очевидно направляющихся къ его квартирѣ. Видъ этой компаніи расшевелилъ въ немъ еще болѣе угрызенія совѣсти, сознаніе всего, что было недостойнаго въ дѣлахъ, имъ надѣланныхъ Оставаться въ Кисловодскѣ онъ не могъ ни минуты, ему было душно, страшно и совѣстно. Опять повернувъ лошадь и своротивъ съ дороги, Антонъ Ильичъ задними дворами пробрался къ выѣзду, миновалъ большую аллею тополей и понесся по большой дорогѣ вскачь, думая опьянить себя самой шибкой ѣздою.
XIV.
Разсказывали намъ не разъ, что для людей, терзаемыхъ воспоминаніями о преступныхъ своихъ дѣлахъ, темная ночь есть время самое тяжкое и ужасное; но, допустивъ въ человѣкѣ, живущемъ не въ ладу со своей совѣстью, способность очень интересоваться разными временами сутокъ, намъ да будетъ позволено замѣтить, что для него едва ли не хуже самой черной ночи покажется южный день, знойный, безконечный южный день, страшный и томительный при всемъ своемъ величіи.
Не имѣя на своей душѣ ничего особенно тяжкаго и позорнаго, мы сознаемся, что ни разу не проводили такой день, гдѣ нибудь въ степи или въ виду обожженныхъ солнцемъ утесовъ, безъ того, чтобъ вся душа наша не томилась и не жалась подъ гнѣвнымъ полуденнымъ зноемъ, когда шаги шелестятъ по посохшей травѣ, когда все живущее молчитъ и кроется въ тѣнь, когда нога боится ступить въ горячій песокъ или на каменистую дорогу, разгоряченную солнечными лучами. Былъ одинъ изъ такихъ дней, когда Барсуковъ, самъ убоясь дѣлъ, имъ надѣланныхъ, поскакалъ изъ Кисловодска къ Пятигорску, одинъ одинехонекъ, на своей лучшей лошади. Куда и зачѣмъ онъ ѣхалъ, про то онъ не могъ бы сказать даже самому себѣ; вся душа Антона Ильича ныла и томилась, а воображеніе его, терзаемое близкими картинами ужаса, только увеличивало общія страданія несчастнаго и, нужно признаться, несовсѣмъ безгрѣшнаго путника.
Августъ только что начинался, и окрестности водъ, недавно еще такъ цвѣтущія или по крайней мѣрѣ свѣжія, походили на безотрадную пустыню въ сердцѣ зачумленной, выморочной страны. На всей необозримой степи, слѣва пересѣченной горами, не виднѣлось одного зеленаго пятнышка: листы деревьевъ, пожженные зноемъ и засыпанные пылью, цвѣтомъ походили на перецъ, трава прилегла, пожелтѣла, посохла и покоробилась, во многихъ же мѣстахъ выгорѣла такъ, что подтверждала казацкую поговорку: "на степи хоть блохъ бей". Кустарникъ, какъ облитый кипяткомъ, выставлялъ но скатамъ утесовъ одни голые прутья. Ни птицы въ воздухѣ, ни всадника въ степи, ни одной повозки по дорогѣ; ручьи сохли, ѣдкая пыль поднималась повсюду и, поднимаясь, дѣлала и безъ того сухой воздухъ, въ высшей степени раздражающимъ грудь и гортанные органы. Гнѣвно смотрѣло солнце, и вся степь полна была накими-то тихими, но рѣзкими звуками, вся степь словно изнывала и томилась; ни одно живое существо, ни одно малое насѣкомое не выказывало признаковъ довольства и живости. Конь Барсукова пугался и храпѣлъ безъ причины, повременамъ останавливался, машинально нурилъ голову, хваталъ зубами траву и кидалъ ее прочь, потому что одни только горькія травы въ то время еще могли хранить въ себѣ часть жизни. Въ Есентукахъ Барсуковъ увидалъ только двухъ сторожевыхъ казаковъ со стороны каждаго въѣзда; хоть бы одинъ ставень остался открытымъ, хоть бы одинъ прохожій попался на улицѣ, хоть бы одну лошадь провели къ водѣ! Антону Ильичу стало страшно; онъ былъ готовъ вообразить, что всѣ люди его чуждаются, что онъ находится въ положеніи древнихъ преступниковъ, которымъ церковь запретила давать огонь и воду, отъ вида которыхъ люди скрываются въ негодованіи.
Въ Пятигорскѣ у Барсукова имѣлась всегдашняя квартира, и онъ отправился къ Пятигорску, думая развлечь себя видомъ любимыхъ мѣстъ и новой компаніи. Опять очутившись въ степи, опять увидавъ необозримое сѣрое пространство во всѣ стороны, онъ приподнялъ голову и испустилъ отчаянное восклицаніе. Солнце опять таки стояло надъ его головой, но видимому, на томъ же самомъ мѣстѣ, на которомъ стояло оно при его выѣздѣ изъ Кисловодска. Около четырехъ часовъ ѣхалъ онъ съ тѣхъ поръ, кидаясь изъ стороны въ сторону, углубляясь въ степь и давая коню долгіе отдыхи подъ утесами. Около четырехъ часовъ онъ тосковалъ и терзался, а день все еще былъ великъ и солнце стояло высоко, обѣщая впереди еще долгій, долгій день томленія и неизвѣстности. Антонъ Ильичъ началъ проклинать себя и свое бѣгство; нѣсколько разъ, со слабодушіемъ человѣка, испытывающаго муки не по силамъ, онъ обращалъ назадъ лошадь и почти доѣзжалъ до Есентуковъ, но снова возвращался на старую дорогу, вздрагивая при одномъ соображеніи того, что имѣетъ случиться вечеромъ съ людьми, дорогими его сердцу. Дна раза уязвленный въ лучшихъ своихъ чувствахъ, и уязвленный самимъ собою, Барсуковъ дѣйствительно стоилъ всякой жалости. Участь его казалась страшнѣе участи самого отчаяннаго самоубійцы -- онъ убилъ въ себѣ и любовь и дружбу однимъ ударомъ!
А между тѣмъ онъ любилъ всѣми силами своего существа, и чувствуя, что все было кончено, открыто сознавался передъ собою въ своей страсти. Онъ любилъ какъ дитя, и не мудрено, страсть была для него первою страстью. Еслибъ ему позволили укрыться отъ самого себя, забыть свое прошлое, онъ бы превзошелъ всякаго пастушка ребячествомъ своей привязанности, могъ бы по годамъ цаловать башмачки Лидіи Антоновны и считать себя полубогомъ. Природа дала этому испорченному человѣку много любви и онъ жилъ такъ, что всего этого запаса некуда было тратить. Душа его, какъ душа человѣка, описаннаго поэтомъ, походила на рѣдкій плодъ, подточенный червемъ -- одна ея сторона сгнила и разрушилась, между тѣмъ какъ всѣ соки, бросившись въ другую, дѣлали се свѣжею и цвѣтущею. Антонъ Ильичъ не любилъ думать о себѣ и душѣ своей, но разъ рѣшившись подумать, удивилъ самъ себя ясностью воззрѣнія. Онъ увидалъ все дѣло точно такъ, какъ мы его видимъ, и, не обманывая себя никакими фразами, испустилъ внутренній вопль души, вопль, до котораго не дай Богъ дожить никому изъ моихъ читателей. Все пошлое, условное, обманчивое слетѣло съ его понятій, и онъ очутился лицомъ къ лицу съ своей совѣстью. Онъ понялъ свою неудачную жизнь, онъ понялъ свои пороки. И нагнувшись къ лукѣ, и стиснувъ зубы, и надвинувъ на самые глаза свою мохнатую шапку, онъ пустилъ коня вскачь и, не глядя ни на него, ни на дорогу, почти въ обморокѣ доѣхалъ до Пятигорскаго бульвара.
Еслибъ Антонъ Ильичъ, садясь на лошадь, имѣлъ способность сообразить о томъ, каковъ бываетъ Пятигорскъ въ августѣ мѣсяцѣ, онъ навѣрное избралъ бы себѣ другую дорогу. Сезонъ сѣрнаго курса давно уже кончился, и но причинѣ сильнаго зноя, въ городѣ начались лихорадки. Ряды красивыхъ домиковъ, такъ недавно еще набитыхъ пріѣзжими, уныло стояли вдоль бульвара, съ закрытыми ставнями; садики и палисаднички превратились въ нѣчто, цвѣтомъ и формою напоминающее скирды прошлогодняго сѣна. Кое-гдѣ по бульвару, подъ деревьями, уже неспособными давать тѣнь, пробиралось два три блѣдныхъ, запоздалыхъ посѣтителя, не имѣющихъ средствъ разстаться съ городомъ. Сквозь настежь раскрытыя окна гостинницы виднѣлись фигуры спящаго маркера и трехъ посѣтителей за карточнымъ столикомъ. Склоны Машука, вмѣсто травы и цвѣтовъ, будто поросли желтымъ мохомъ, красивыя галлереи печально стояли посреди солнечнаго сіянія, и удушливый сѣрный паръ наполнялъ собой воздухъ, и безъ того тяжелый для дыханія. Пробравшись въ свою квартиру, помѣщавшуюся съ лѣвой стороны бульвара, невдалекѣ отъ елисаветинскихъ источниковъ, Антонъ Ильичъ безъ труда убѣдился въ невозможности пробыть въ ней хотя одну минуту. Всѣ сосѣди выѣхали, а служитель Барсукова, давно переставшій ждать барина, и, по видимому, побившій свѣтъ солнца, уже болѣе недѣли держалъ всѣ окна открытыми; оттого во всѣхъ комнатахъ температура поднялась до изумительной степени. Лицо нашего пріятеля горѣло, всѣ его жилки ныли и бились; покинувъ кисловодскую долину, гдѣ растутъ русскія березы и очутившись на самомъ припекѣ, между рядами раскалившихся скалъ, Барсуковъ переносилъ адскія муки. Наконецъ, бросивши домъ и сдѣлавши двѣ-три напрасныхъ попытки отыскать кого либо изъ пріятелей, Антонъ Ильичъ устремился на гору, выше и выше, немного охладилъ себя въ гротѣ, обѣгалъ паркъ, раскинутый по скаламъ, и, добравшись до павильона эоловой арфы, упалъ на землю въ изнеможеніи. На скамьѣ, около которой прилегъ онъ, было всѣми буквами вырѣзано имя: "Lydie" -- надпись, по всей вѣроятности, сдѣланная которымъ нибудь изъ обожателей кисловодской розы. Но Барсукову было довольно одного имени, одной буквы, одного звука, одного предлога. Въ душѣ его скопилось слишкомъ много ядовитыхъ слезъ, грудь его слишкомъ сильно волновалась. Прижавъ губы къ обожаемому имени, Антонъ Ильичъ страшно вскрикнулъ и забылъ все на свѣтѣ, кромѣ одного ощущенія. Когда онъ очнулся и сталъ приводить въ порядокъ свои мысли, солнце уже близилось къ закату, и ряды снѣговыхъ горъ ясно обрисовались на горизонтѣ. Скамейка оказалась залитою слезами, грудь Антона Ильича болѣла, и дыханіе повременамъ прерывалось. И не мудрено -- онъ рыдалъ нѣсколько часовъ сряду.