Солнце закатывалось; давно пора ему было закатиться. Вѣнецъ снѣговыхъ горъ, ясно рисовавшійся на горизонтѣ, вспыхнулъ и зарумянился, воздухъ сталъ не много посвѣжѣе, можно было выходить изъ домовъ, и пятигорскіе жители начали выползать на свой бульваръ, гдѣ уже постояло музыки, гдѣ уже не мелькали петербургскія шляпки и изысканные наряды водяныхъ посѣтительницъ. Изъ павильона, гдѣ лежалъ Барсуковъ, можно было слѣдить за тѣмъ, какъ по немногу оживлялась лучшая улица городка. Но Антону Ильичу не хотѣлось оставить убѣжища: онъ боялся людей; ему казалось, что каждый изъ его знакомыхъ встрѣтитъ его вопросомъ: "что сдѣлалъ ты съ своимъ другомъ? что сдѣлалъ ты съ невиннѣйшею и прекраснѣйшею гостьею нашего края?" Стало темно, наступила ночь и, хотя гуляющіе пятигорцы все еще продолжали вдыхать въ себя ночной воздухъ, но Барсуковъ могъ спуститься на бульваръ, не боясь быть узнаннымъ. Онъ пошелъ внизъ по дорожкѣ мимо тѣхъ деревьевъ, около которыхъ еще такъ недавно чувствовалъ себя такъ счастливымъ, подъ которыми знакомился съ пріѣзжимъ свѣтомъ, бесѣдовалъ со своими поклонниками, придумывалъ шутки и шалости, оживлявшія сезонъ водимаго курса. На этотъ разъ шутки и шалости зашли слишкомъ далеко. Зоркимъ взглядомъ отличивъ, довольно далеко впереди, нѣсколько хорошихъ знакомыхъ, Антонъ Ильичъ направился было на нихъ, но, пройдя полсотни шаговъ, вдругъ остановился. Будто распознавъ его, кучка пріятелей бросилась въ противоположную сторону. Кто-то съ конца бульвара подбѣжалъ къ этой группѣ и сказалъ нѣсколько словъ, словно показавши на Барсукова; съ этими словами всѣ запоздалые посѣтители кинулись прочь съ бульвара, мѣняясь торопливыми словами и выказывая признаки страха или изумленія. Когда Антонъ Ильичъ дошелъ до самой густой части бульвара, передъ гостинницей, тамъ никого не было. Вдругъ по улицѣ пронеслась, къ есентуцкому въѣзду, тѣлега; на тѣлегѣ сидѣлъ медикъ, одинъ изъ лучшихъ въ Пятигорскѣ. Изъ поперечной улицы скакала другая бричка съ откинутымъ верхомъ -- въ ней сидѣлъ тоже докторъ; у домика, занятаго военнымъ госпиталемъ, стояла повозка съ изнуренными и запыленными лошадьми. Еще нѣсколько верховыхъ проскакали мимо, опять къ кисловодской сторонѣ.
-- Боже мой! крикнулъ Антонъ Ильичъ; -- исторія разыгралась!
Онъ опустился на скамью, почти потерявъ память. Вдругъ возлѣ него раздался храпъ лошадей, и остановилась еще тѣлежка, но съ лошадьми совершенно свѣжими. Молодой человѣкъ, въ адъютантскомъ сюртукѣ и бѣлой фуражкѣ, приподнявшись съ сидѣнья, всматривался въ Барсукова, тщетно усиливаясь разглядѣть лицо его при слабомъ мерцаніи молодого мѣсяца.
-- Антонъ Ильичъ, наконецъ произнесъ онъ нерѣшительно.
-- Ковронскій! вскричалъ Барсуковъ, подходя къ адъютанту: -- что въ Кисловодскѣ? зачѣмъ отсюда доктора поскакали?
-- Какая-то компанія передралась, перерѣзалась, утопилась, я почемъ знаю, во всякомъ домѣ свое трубятъ. И не изъ Кисловодска, а изъ отряда. Я ищу тебя весь день. Ты нуженъ генералу, дѣло будетъ славное, черезъ недѣлю вернешься сюда, коли угодно. Даю тебѣ полчаса на сборы.
-- Драться! драться! весело воскликнулъ Барсуковъ, бросаясь къ дому, закидывая за плечи ружье, въ минуту кончая приготовленія и бросая въ повозку свой вьюкъ, всегда готовый и снаряженный.-- Драться! я счастливѣйшій человѣкъ на свѣтѣ! Воды мнѣ надоѣли, возиться съ водяной публикой тошнѣе, чѣнъмо.ютить солому! Я тебѣ укажу ближайшую дорогу, на Георгіевскъ ѣхать не надо.
-- Шалятъ около Александрійской, возразилъ адъютантъ.
-- Веселѣй будетъ ѣхать, перебилъ Антонъ Ильичъ, давая ямщику свои особенныя приказанія.
Стрѣлой понеслась тѣлега; быстрая, сумасшедшая ѣзда опьянила Барсукова, тѣша его молодого спутника, еще не приглядѣвшагося къ раздолью степей, кавказскимъ ночамъ и переѣздамъ баснословной скорости. Ковровскій ничего не могъ разсказать о кисловодскихъ дѣлахъ, зналъ только, по словамъ пятигорскихъ жителей, что тамъ случилось нѣчто безпримѣрно скандальное и кровопролитное. Но Антонъ Ильичъ и не допрашивалъ его очень; перемѣнивъ мѣсто и имѣя впереди, можетъ быть, цѣлую экспедицію, онъ не хотѣлъ думать о прошломъ.