Довольно печальная, необозримая равнина, на краю которой стояло нѣсколько коническихъ возвышенностей, будто построенныхъ людьми, а не воздвигнутыхъ природою, раскидывалась на обѣ стороны нашихъ путниковъ, въ таинственномъ свѣтѣ молодого, только что родившагося мѣсяца. Адъютантъ, привыкнувъ видѣть вышки съ казаками на большей части опасныхъ дорогъ, напрасно время отъ времени напрягалъ зрѣніе: ни вышекъ, ни пикетныхъ домиковъ не оказалось по всей дорогѣ, гладкой и бѣловатой, какъ скатерть. Кой-гдѣ направо и налѣво появлялись маленькія балки, склоны которыхъ поросли кустами кизиля; на этихъ мѣстахъ самъ Барсуковъ скидыва.гь съ плеча шинель, трогалъ ружье и не переставалъ зорко глядѣть но всѣ стороны.
Проскакавъ двѣ или три маленькихъ станицы, одну большую, величиной съ хорошій уѣздный городокъ, перемѣнивши раза два лошадей и все-таки, по указаніямъ упрямаго Барсукова, держась въ сторонѣ отъ большой дороги, наніи дорожные добрались до порядочной трущобы. Степь какъ-то морщилась на этомъ мѣстѣ, и хотя эти неровности на всей ея необозримой глади значили менѣе, чѣмъ ничтожнѣйшій холмикъ или канавка на мѣстности обыкновенной, но тѣмъ не менѣе путникъ видѣлъ себя посреди иной окрестности. Тамъ и сямъ хохлились балки, дорога часто склонялась подъ гору, за которой непремѣнно слѣдовалъ небольшой оврагъ. Кустарникъ попадался безпрестанно, а подъ инымъ возвышеніемъ, укрывшись отъ зноя и гибельнаго вѣтра степи, мелькало молодое деревцо, по большей части чахоточное. Наступилъ таинственный часъ между разсвѣтомъ и утреннею мглою, часъ, въ который предметы обманываютъ глазъ и кажутся не тѣмъ, что они есть, часъ утомленія и дремоты, часъ, самый опасный въ дорогѣ. Оба офицера молчали и старались преодолѣть сонливость, какъ вдругъ ямщикъ изъ казаковъ, осторожно повернувъ лицо къ старшему изъ нихъ, произнесъ классическія слова: "неладно, ваше благородіе!" Безстрашнѣйшій человѣкъ въ мірѣ не слышитъ этихъ словъ хладнокровно: въ нихъ не одинъ голосъ объ опасности, въ нихъ начало тяжкаго ожиданія, въ нихъ воспоминанія о тысячѣ ужасныхъ разсказовъ!
Барсуковъ, къ которому относилась рѣчь, вздрогнулъ, и взглядомъ окинувъ окрестность, понялъ все дѣло. За балкой, слѣва, впереди шаговъ за сто, были притаившіеся всадники. Одного только различилъ Антонъ Ильичъ, да и тотъ спрятался, но было ясно, что одинъ человѣкъ не пойдетъ на троихъ въ засаду.
-- Не бѣглый ли? спросилъ онъ ямщика.
-- Татары, отвѣчалъ тотъ, оправляя поводья.
-- Дай лошадямъ вздохнуть, и когда я толкну тебя, лупи во весь духъ, приказалъ Барсуковъ, въ тоже время тихо сообщая Ковровскому свои наставленія.
-- За нами поскачутъ, лошади у воровъ плохіе. Взведи курки, держись на готовѣ, цѣлься, но стрѣлять не смѣй, ни за что въ свѣтѣ. При первомъ выстрѣлѣ, все кончено.
Онъ самъ взвелъ курки и молча сталъ ждать роковой минуты. Лошади шли ровнымъ шагомъ; принявъ эту ѣзду за признакъ расплоха, хищники бросились изъ-за балки, на перерѣзъ путникамъ.
-- Скачи! закричалъ Барсуковъ, толкая казака, и лошади понеслись.
Татаръ оказалось человѣкъ пятнадцать; кони ихъ были далеко не плохи; не боясь близости пикетовъ, воры пустили нѣсколько пуль безъ удачи. Они еще не проѣхали лощины, отдѣлявшей балку отъ дороги; нѣсколько пространства было выиграно. Ковровскій, заслышавъ топотъ и лязгъ оружія, исполнился безразсчетливой отваги: цѣлясь изъ ружья, онъ уже два раза хотѣлъ выстрѣлить хоть изъ одного ствола. Барсуковъ держалъ ружье небрежно, но на виду и на готовѣ. "Помни, что я говорилъ!" строго замѣтилъ онъ юношѣ, прочитавъ въ его глазахъ опасное намѣреніе.