-- Господа, сказалъ Оленинскій, тщетно пытавшійся упросить компанію, дабы она все дѣло предоставила ему одному: господа, подумайте оптомъ, что вы рѣшаетесь на дѣло не шуточное. Торхановскій, его братья и пріятели -- народъ полудикій и готовый на все. Подумайте о томъ, что васъ встрѣтятъ пулями и кинжалами,-- это вѣрно, какъ дважды два.
Но преданные пріятели и тутъ не согласились покинуть друга, а Филимонъ Петровичъ изъявилъ полную готовность "пролить остатки крови за притѣсненную женщину". Посреди всей этой суматохи и болтовни, со всѣхъ сторонъ было высказано много словъ, много истинно рыцарскихъ чувствъ, много глупостей и всякаго сумазбродства.
Послѣ долгой бесѣды съ обѣдомъ, нардзаномъ и шампанскимъ, наши вѣтренники условились въ слѣдующемъ планѣ. Вся партія ихъ должна была раздѣлиться на двое: первая, подъ начальствомъ поручика Сокольскаго, одного изъ блистательнѣйшихъ шалуновъ и храбрецовъ того времени, впослѣдствіи прославившагося своей службою по всему Кавказу, имѣла занять, передъ самымъ началомъ бала, наблюдательный постъ за версту отъ гауптвахты, но большой Ксентункой дорогѣ, верхами, съ оружіемъ и въ черкесскомъ нарядѣ. Эфіопъ, Филимонъ Петровичъ, грузинскій князь *, молодой родственникъ Торхановскаго, несходный съ Давидомъ и образованный по-европейски, должны были усилить эту компанію, вмѣстѣ съ двумя или тремя другими молодыми людьми. Второе отдѣленіе, подъ предводительствомъ Оленинскаго, выбрало себѣ постъ и должность еще труднѣйшую; оно должно было идти на балъ, танцевать, наблюдать за Лидіей Антоновной, при первой тревогѣ садиться на лошадей, заранѣе приготовленныхъ, и въ случаѣ похищенія, скакать за каретой Торхановскихъ. Положено было дѣйствовать, не обнажая оружія, до тѣхъ поръ, пока того не потребуетъ рѣшительная необходимость. Условившись, такимъ образомъ и перецаловавшись другъ съ другомъ, молодежь разсыпалась, и приготовленіи закипѣли.
Трудно сказать, какую прелесть придаетъ водянымъ сезонамъ ожиданіе какихъ-нибудь необыкновенныхъ скандаловъ и приключеній. Въ этотъ жаркій день, особенно передъ наступленіемъ вечера, весь Кисловодскъ походилъ на улей пчелъ, или на городъ, оживленный какимъ-то неслыханно-радостнымъ событіемъ. Тройной запасъ цвѣтовъ отпущенъ былъ въ бальную залу, каждый членъ-посѣтитель бродилъ по аллеямъ, словно выросши на поларшина и боясь коснуться маковкой зеленаго свода листьевъ надъ своей головою. Маменьки робѣли, дочки не помнили себя отъ томительнаго восхищенія, кровь всей публики, уже подзадоренная углекислыми ваннами, забѣгала еще живѣе. Молодежь шепталась и сбиралась кучками, даже хоръ музыки въ саду игралъ все марши и воинственныя увертюры, однимъ словомъ, все веселилось и все ликовало такъ, какъ будто бы къ ночи не имѣла завариться исторія, способная стоить жизни нѣсколькимъ человѣкамъ.
А въ томъ, что дѣло не могло окончиться миролюбиво, поручился бы всякій, кто могъ видѣть компанію, собравшуюся около Давида Торхановскаго въ гостинницѣ Нантаки, за вкуснымъ обѣдомъ и цѣлыми батареями кахетинскаго. Самъ Торхановскій былъ красенъ, и глаза у него вылѣзали изъ головы какъ у рака; братъ его Койхосро, со своимъ взглядомъ, рѣзкимъ и смѣлымъ какъ взглядъ ястреба, въ полугорскомъ, полурусскомъ нарядѣ, съ кривымъ кинжаломъ у пояса, представлялъ изъ себя идеалъ поджараго черкесскаго храбреца, для котораго жизнь дешевле копѣйки и всѣ стѣснительныя условія цивилизаціи ничто иное, какъ дымъ. Поодаль сидѣли два носатые мусульманина, въ весьма нетрезвомъ видѣ; эти витязи вовсе не понимали, въ чемъ дѣло, но, конечно, полѣзли бы на ножи въ угодность Давиду, который выручалъ ихъ изъ порядочныхъ бѣдствій и тѣмъ пріобрѣлъ себѣ ихъ полную преданность. Между Торхановскими и мусульманами сидѣло еще человѣкъ восемь довѣренныхъ лицъ изъ числа водяныхъ посѣтителей; то были большею частію буяны стараго времени, дѣтины, сами себя именовавшіе кутилами, искатели приключеній, считавшіе, подобно Барсукову, курсъ не въ курсъ, если на водахъ не происходило двухъ, трехъ дуэлей, или хоть одного похищенія. Эти почтенные господа находились въ своей сферѣ и блаженствовали такъ, какъ немногимъ приходится блаженствовать; весь пиръ представлялъ собою что-то буйное, странное и очень воинственное.
Уже нѣсколько разъ учтивый грекъ, содержавшій гостинницу, вмѣстѣ съ тѣмъ служившую сборнымъ пунктомъ для баловъ и вечернихъ увеселеній, подходилъ къ пирующимъ, упрашивая ихъ удалиться, для того, чтобъ распорядители бала могли заняться уборкой покоевъ, но компанія Торхановскаго не желала слушать никакихъ увѣщаній. Отставной прапорщикъ Щелкуновъ, типъ бреттеровъ, нынѣ уже не существующихъ, держалъ восторженную рѣчь о томъ, чѣмъ должны быть воды, и какъ на его памяти, лѣтъ пятнадцать тому назадъ, въ Пятигорскѣ не проходило недѣли безъ какого нибудь неслыханнаго приключенія въ его вкусѣ.-- "Но", прибавилъ ораторъ, выпивая свой стаканъ и дружески кивая герою праздника: "князю Давиду предстоитъ завидная честь сдѣлать дѣло, о которомъ будутъ помнить водяные посѣтители отдаленныхъ временъ, будущихъ поколѣній! Чужихъ жонъ мы увозили десятками, но ни я, ни кто либо изъ здѣсь присутствующихъ ни разу не видали, какъ мужья увозятъ своихъ собственныхъ сожительницъ. Сегодяншній балъ пройдетъ великолѣпно! Дамы знаютъ, что онѣ будутъ плясать надъ пропастью; опытъ показалъ, что нигдѣ такъ хорошо не пляшется, какъ надъ пропастью. Мнѣ весело, господа, я не помню себя отъ блаженства! За здоровье нашего друга Давида Торхановскаго и за успѣхъ его смѣлаго предпріятія!" Крики и гиканье и звонъ разбитыхъ стакановъ служили достойнымъ отвѣтомъ на эту рѣчь. Во время восклицаній и тостовъ, гремѣвшихъ по всему дому собранія, въ столовую вошелъ маленькій человѣчекъ, очень непріятнаго вида, съ зеленоватымъ треугольнымъ лицомъ, поздоровался съ членами компаніи, и улыбаясь довольно язвительно, прослушалъ ихъ восторженные возгласы.
-- А! любезнѣйшій Семенъ Игнатьичь! черезъ столъ закричалъ ему князь Давидъ: -- васъ-то мы и ждали. Что паши новости?
-- Дурныя новости, князь, отвѣчалъ человѣкъ, съ которымъ насъ познакомилъ Барсуковъ при началѣ нашего разсказа: -- теперь всѣ сомнѣнія исчезли. Барсуковъ ускакалъ изъ Кисловодска и этимъ совершенно подтвердилъ мои заключенія. Люди, такъ беззаконно выигравшіе у меня половину моихъ наличныхъ денегъ, вѣрно принадлежатъ къ его шайкѣ...
Громкій и довольно обидный хохотъ привѣтствовалъ новое лицо. При разсказѣ о его несчастіи, всѣ собесѣдники, включая въ то число ничего неразумѣвшихъ горцевъ, предались всѣмъ порывамъ веселія, и градъ весьма неизысканныхъ шутовъ посыпался на голову Семена Игнатыіча.
-- Не тѣхъ новостей намъ надо, господинъ физикъ, прежде всѣхъ сказалъ Торхановскій.